На столе и под столом. Гравюры XVI-XXI веков из коллекции Владимира Беликова, скульптуры Ольги Хан

ПО ОБЕ СТОРОНЫ СТОЛА

Слово «стол» появилось в языке наших далеких предков полторы тысячи лет назад. Вещи и понятия, которое оно обозначает, все больше крепкие, основательные, что называется, на века. Княжеский стол, со временем превратившийся в царский престол, обозначал место пребывания власти. Отсюда и стольный град, и его более краткое и позднее прочтение – столица. Столами в российских учреждениях назывались отделы, а начальники их, соответственно – столоначальниками. Стольниками на Руси некогда назывались придворные, которые на пирах принимали блюда у слуг и вносили их в царскую трапезную, куда обычным смертным вход был запрещен. Столом в России позапрошлого века именовали обед как таковой. Понятие «открытый стол» обозначало дом, куда в гости в установленное время мог явиться любой желающий – если он, конечно, принадлежал к благородному сословию. Но основным означаемым старинного слова по сей день остается предмет мебели в виде горизонтальной плиты на вертикальных опорах, сидя за которым принимают пищу. Даже загадка такая появилась – четыре молодца под одним шатром. А еще – помните стихотворную пьесу из детства?

 

Вот у меня столовая,

Вся мебель в ней дубовая.

Вот это стул – на нем сидят.

Вот это стол – за ним едят.

 

В древности трапеза у всех народов имела сакральное значение. Вырастить урожай и приготовить из него пищу стоило немалых трудов. Прежде, чем приступить к еде, обязательно испрашивали благословения высших сил. Рассаживались строго по старшинству: во главе стола – хозяева дома, далее родственники по степени родства и близкие друзья. Если в доме случался гость, его сажали на почетное место рядом с хозяевами. От этого обычая недалеко и до княжеского стола. Когда-то князь был вождем племени, потому и обращался к близким со словами «братья и дружина». Был свой аналог и в Европе – рыцари Круглого стола. Сказания о храбром и справедливом короле Артуре возникли в Англии в XII веке, когда об отсутствии иерархии можно было только мечтать. Отсюда и пошла легенда о шестнадцати доблестных рыцарях, равных меж собой, так что и стол, за которым они пировали, пришлось делать круглым.

В русском языке со столом связано множество пословиц и поговорок:

Что есть в печи – все на стол мечи.

Стол поставят – так и работать заставят.

Нож со стола упал – гость будет; ложка упала – гостья будет.

Скатерть со стола – и дружба сплыла.

Ендову на стол – так и ворота на запор.

 

Ендова, в которой подавали на стол хмельные меды, упомянута не случайно. Потребление напитков, которые согревали тело и радовали душу, было тесно связано с трапезой и практиковалось на Руси давно. Фразу «веселие Руси есть пити – не можем без того быти» позднее вложили в уста не кому-нибудь, а самому князю Владимиру Красное Солнышко. Дескать, князь пил – а нам тем более можно. До XV века на Руси не знали крепких напитков – пили меды, пиво, а в богатых домах вино, привезенное из дальних стран. Да и в Европе, откуда к нам пришел перегонный аппарат, всевозможные дистилляты вошли в обиход примерно в те же годы. 

По мере развития общества появились харчевни, таверны и кабаки, где прежде всего поили, а потом уж кормили. Здесь человек уже не был связан строгими правилами семейной жизни. Кстати, задумывались когда-нибудь, что слово «кабак» в обе стороны пишется и читается одинаково (по-умному это называется «палиндром»)? Отсюда недалече до поговорки «монета на ребро становится – в кабак просится». Появилось и выражение «его потчевать в кабаке, а в дом не водить» – мол, выпить с человеком можно, но в дому принимать его рискованно.

Вот уж много лет за столом не только едят, а еще и выпивают, что придает ему в наших глазах особый смысл. Выражение «от нашего стола вашему столу» давно уж вышло за рамки кафе и ресторанов. Стоит поставить на стол емкость с горячительным напитком – и еда моментально превращается в закуску. Столешница за века трансформировалась в своего рода границу между двумя сторонами человеческой личности – явной, о которой известно всем окружающим, и тайной, которую мы предпочли бы не показывать. В нашей душе обе этих стороны взаимосвязаны и друг без друга существовать не могут – как черное и белое в китайском символе «инь и ян». Под стол, к его ножке, словно бы в небытие, отправляются опорожненные бутылки – держать их на столе не принято. Под столом могут втихаря тискать колени соблазнительной соседки, могут скинуть ботинки или туфли, чтобы дать отдохнуть затекшим ногам, могут угощать куском неведомо откуда взявшуюся кошку. Под столом, бывает, играют дети, которым наскучило, что взрослые пьют что-то невкусное и говорят о непонятном. Под стол можно и просто сползти с перепою, дабы там подремать в спокойной обстановке. Правда, иной раз под столом оказываются и со смеху, но смех этот обыкновенно тоже с отчетливым винным запахом. В недавние (по историческим меркам) времена алкоголь в нашей стране пытались запретить – со стола он исчез, но никуда не делся. Искусство разливать под столом водку и потом аккуратно выставлять ее на всеобщее обозрение, маскируя под минеральную воду, ныне прочно забыто – а жаль, кое-кто стал подлинным виртуозом в этом деле. 

Каждому из нас в своей жизни доводилось бывать и за столом, и под столом. Этим неотъемлемым сферам человеческой жизни и связанным с ними историям посвящена наша выставка.

 

Владимир Глазков

ВЫПИТЬ: ПОЗНАКОМИТЬСЯ ИЛИ ОСТАТЬСЯ С САМИМ СОБОЮ

Большой Город с одной стороны анонимен и опасен («улица полна неожиданностей»), а с другой предлагает человечку адаптивные и компенсаторные механизмы, среди которых издревле не последнее место занимают питейные заведения. Выпить, закусить, поговорить, познакомиться и потанцевать – типовой кодекс поведения, изобретательно и остроумно отражённый на гравюрах «красного зала», где представлены работы отечественных художников. Некто на бочке, похожий на чёрта, может, что называется, подкузьмить и довести неофита или даже завсегдатая до ручки или белой горячки, но эта безобразная фаза на наших выставочных гравюрах не представлена.
Зато скромно, изобретательно и со вкусом оформлено художниками «домашнее употребление» – другой способ выпить, закусить, пообщаться. Женщина-хитрованка приглашает Ванюшу и потчует его приворотным зельем. Пускающий мыльные пузыри мечтатель-одиночка, выпивающий в компании с попугаем. Похожие словно близнецы и не больно-то пьющие в своём упоительном уединении любовники – похоже, приводящие в пьяное оцепенение ревнующую их где-то у себя красотку (чьё потерявшее горизонт вино является смысловым центром остроумно устроенной виртуозной гравюры и выдаёт крайнюю степень её неуравновешенного страдания). Наконец, выразительные работы, где посуда доминирует, а лица утеряны или вытеснены, и не потому, что наступила стадия скотская, а, наоборот, потому что достигнуто состояние умиротворения, ведь вино умеет врачевать душевные раны, успокаивать и приводить в изменённое состояние сознания.

Убедительная, почти декоративная симметрия приглушённо, но всё равно ведь празднично раскрашенных чокающихся бокалов или, наоборот, уравновешенное и полное достоинства одиночество на совсем уже блестящей гравюре с вынесенной за верхнюю рамку женской головой – это, конечно же, не гимн алкоголю, но определённо некая санкция на его умеренное культурное потребление в процессе общения с близким человеком или с самим собою.

Ну, а за то, что споили и погубили Левшу, англичаны ещё ответют.

Игорь Манцов

* текст посвящен гравюрам «красного» зала выставки

ПИРУШКИ, ЗАСТОЛЬЯ И ТРАПЕЗЫ
 

Как ни странно, в любой трапезе есть оттенок провокации. С одной стороны, те, кто приглашает гостей на обед или на ужин, ждут от них определенного поведения, по крайней мере – уважения к хозяевам и соблюдения правил поведения за столом. Однако не нужно быть Нострадамусом, чтобы предсказать, что эти ожидания оправдываются не всегда. Но в этом как раз и заключается самое интересное. Поэтому художники так любят изображать сцены совместных трапез, будь то дружеская пирушка в кабачке, или тихий семейный ужин трогательной пожилой пары. Если пытаться как-то классифицировать сцены трапез, то, за исключением явно нравоучительных сюжетов, вызывающих в памяти композиции Уильяма Хогарта, можно выделить некоторые группы, не претендующие, конечно же, на какую-то исчерпывающую классификацию.

Прежде всего, отдельная группа – это совместные трапезы влюбленных или супругов. Даже нет, влюбленные это одно, супружеские пары – совсем другое. У влюбленных все ещё впереди, и кто знает, что их ожидает в будущем. Супруги скорее переживают общую историю и любые их планы на будущее корректируются опытом совместных переживаний, совместных решений и (прошу прощения!) совместного разрешения неизбежных между близкими людьми конфликтов.

Если же говорить о каких-то более торжественных или более формальных трапезах, то такая трапеза всегда оказывается праздником. При этом не следует думать, что праздник обязательно должен быть радостным и веселым. Праздник, как пишет антрополог Вадим Михайлин, служит для предъявления окружающим своего социального капитала и перераспределения его среди родных и близких. Поминальная трапеза – такой же праздник, потому что на ней, как и на любом званом обеде или торжественном ужине, выясняется и перераспределяется значимость всех присутствующих. Символические регалии, словно те самые чепчики, подбрасываются в воздух – вы тоже представили себе эту картину? – и медленно опускаются на головы сидящих за столом (ну, или не очень сидящих, они в этой ситуации столь же необходимы).

Праздничные трапезы, рассчитанные на публичность, можно тоже разделить на несколько категорий. Бывают трапезы ритуализованные и чопорные, в которых все возможные конфликты сглажены следованием принятым нормам поведения, и есть более простецкие, во время которых люди, как некогда говорили, не чинясь, демонстрируют то, что собой представляют. Возможно, стоило бы назвать эти группы так: конфликтные трапезы и условно бесконфликтные. Естественно слово «условно» здесь очень значимо, потому что любого рода конфликт оказывается на таких сборищах неизбежным. Даже если он выражается совершенно комичным для окружающих образом: «Вася, он на меня не так посмотрел».

На любой из таких трапез художнику (даже если его и не приглашают за стол) есть, чем поживиться. Что может показать людей в их психологических и физиологических особенностях лучше, чем ритуал совместного поглощения пищи? (Вопрос, конечно, риторический. Мы все знаем, что есть ситуации, которые показывают все это еще яснее).

Но что за богатство характеров! Что за изобилие персонажей предлагает нам застольная тема! И, конечно же, все возможные регистры – от самого высокого и торжественного (Тайная Вечеря ведь тоже совместная трапеза) до низкого и комического. Кто, как не пьяницы и чревоугодники, достоин осмеяния и осуждения? А где пьянство, там и азартные игры и, как говорил персонаж известного фильма, «излишества всякие нехорошие».

Похоже, мы можем устроить вернисаж всех семи смертных грехов, не отходя от пиршественного стола. Как у нас обстоят дела, например, с гордыней? Лучше некуда! Достаточно вспомнить сюжет о том, как Клеопатра растворила в вине драгоценную жемчужину. Однако тотчас же нам дают повод поговорить об умеренности. Так, по свидетельству Диогена Лаэртского, когда киник Диоген (тот, что жил в бочке) мыл овощи для своей скромной трапезы, Платон «подошел и сказал ему потихоньку: “Если бы ты служил Дионисию [правителю Сиракуз], не пришлось бы тебе мыть овощи”; Диоген, тоже потихоньку, ответил: “А если бы ты умел мыть себе овощи, не пришлось бы тебе служить Дионисию”».

Поводов для упражнений в логике за обеденным столом тоже хватает. Тот же автор занимательных историй о философах сообщает, что однажды Диоген, сидя возле своей бочки, ел сушеные фиги. Мимо проходил Платон, и Диоген сказал ему: «Прими и ты участие». Когда же тот съел несколько фиг, Диоген заметил: «Я говорил, прими участие, но не приглашал тебя поесть».

Однако похоже, что наше рассуждение о трапезах, пирушках и застольях становится сборником анекдотов о философах, так что это повод прекратить дозволенные речи.

 

Владислав Дегтярёв

* текст посвящен гравюрам «зеленого» зала выставки

СОТВОРЕНИЕ МИФА НА КАССЕ УНИВЕРМАГА

Мои воспоминания о путешествии на Лазурный берег навсегда связаны с ледяной бутылкой розе в обед. Оно покупалось в небольшом универмаге за 5 евро (столовое вино продавалось от 1.5 евро и стоило дешевле воды, что уже много говорит о французах) и неизменно употреблялось с салатом, дижонской горчицей и пастой или равиоли из этого же магазина. Сколько бы раз я ни собирала тот же самый набор дома, мне не удалось приблизиться к тогдашним впечатлениям даже наполовину. Миф, рождавшийся во время этих трапез, состоял не только из звона бокалов, но и из пропитанных соленой водой волос, сундука XIX столетия в прихожей и наполненных курортной расслабленностью бесед. А ещё из сюжета романа Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть», чьё действие разворачивалось буквально по соседству полвека назад («И я поняла, что куда больше подхожу для того, чтобы целоваться на солнце с юношей, чем для того, чтобы защищать диссертацию…») или «Триумфальной арки» Эриха Марии Ремарка («Равик проехал в Ниццу и Монте-Карло, а затем в Вилль-Франш. Он любил эту старую небольшую гавань и немного посидел за столиком перед одним из бистро на набережной >< затем узкими улочками старой Ниццы, через площади, украшенные монументами, проехал в новый город; потом вернулся в Канн, а из Канна направился вдоль побережья, туда, где красные скалы и где рыбацкие поселки носят библейские названия»).

Как бы ни было хорошо вино, без ощущения причастности к большому мифу, оно будет лишь утолять жажду – подлинное удовольствие рождается в голове. Процесс (хочется сказать церемониал, как неотъемлемое присутствие выверенного, древнего ритма в действиях) пития дарит нам возможность стать героем, частью прошлого и далекого – или близкого, но всё равно по каким-то причинам недостижимого. Алкоголь рождает фантазм, он и правда пьянит наше сознание, но не через физическое брожение, а скорее благодаря брожению мечты и возможности в нее окунуться. Мы покупаем не вино, а билет в мировую сокровищницу архетипов и образов.

Дионисийские мистерии греков и римские Вакханалии породили символ праздника свободы и вседозволенности, общественного разгуляя – не только поведенческой вольности, но и раскрепощенности мысли, ведь античность – время и масштабных торжеств, и большой философии. Дуальность алкогольного мифа сохраняется во все эпохи. Например, в Средние века чаша относилась к возвышенным символам христианства. Она же, оказываясь на столе рыцарей и феодалов, поддерживала культ силы, агрессии, варварского и завоевательского духа.

Эпоха Возрождения соединила в себе интерес к античности, с её широкими нравами, и пиетет по отношению к библейским сюжетам. Это балансирование далеко не всегда заканчивалось удачно – в том числе, из-за трактовок темы алкоголя. Например, Паоло Веронезе чуть не обвинили в ереси за картину «Пир в доме Левия». На полотне, которое изначально задумывалось как «Тайная вечеря», вместе с Христом изображены пьяные оруженосцы, шуты и карлики, что не очень понравилось Венецианской инквизиции.

В XVIII столетии, под властью игривого французского рококо, алкоголь становится участником идиллических встреч на лоне природы, сцен кокетства, интимных свиданий и прочих праздников жизни. Романтизм XIX века побуждает европейские страны обратиться к своей национальной истории, поискам ярких индивидуальностей и сюжетов. В результате на первый план культуры выходит череда героев с драматическим флёром: бокал становится важной частью их портрета, а мода на алкоголь, дающий свободу мысли и мечте, только усиливает коллективный фантазм. В качестве абсолютного антипода, родившийся в этом же столетии реализм подсвечивает негативные элементы мира выпивки: кабаки и пьянки, драки и маргиналы – мрачная палитра жизни обитателей социального дна. Мы видим не поощрительное внимание или даже любование художников (как во времена малых голландцев), а лишь жестокое обличие.

Раскол образа «пьянства» продолжается с приходом XX века. «Потерянное поколение» культивирует прекрасную жизнь, в рамках которой алкоголик превращается в светского льва, лощенного и желанного, но одновременно несчастного и одинокого: «В 1920-х люди пили, чтобы забыть. В 1930-х они пили, чтобы не думать о будущем», – констатировал Жан Бодрийяр.

Во все времена бокал становился одним из элементов большого мира эпохи. Сегодня мы, подобно рабочим на гравюре «Обед на Сене», застыли над этим большим культурным срезом, выбирая к какому алкогольному мифу обратиться.

 

Анастасия Инюшина

РЫБАЛКА, ПЬЯНКА И СТОЛБОВАЯ ДВОРЯНКА

Перед нами весьма дерзкая модель мироздания, где Труд, Праздность и Духовность даны отчётливо, но парадоксально: Труда много, и за него целиком отвечают представленные в количестве мужики; Праздность аж удвоена (изысканное одиночное застолье на переднем плане плюс по определению разухабистый трактир с отъезжающей дамой, вероятно, тою же самой, на заднем); Храм, судя по композиционному решению, играет здесь роль всего-навсего переключателя режимов существования – грешим/каемся/снова грешим, и так по кругу, против часовой стрелки. 

Мужики тянут/потянут, вероятно, не одну только пищу, но и пресловутую «золотую рыбку» на нужды дамы, а иначе, откуда бы такие социально-психологические возможности у роскошной госпожи? Композиционная убедительность гравюры такова, что описанный нарратив, повторимся, тянет именно что на «модель мироздания», не меньше. Кажется даже, что у художника жгучая обида на женщин как класс, дескать, и в теле они, и навеселе, и с Богом через попов легко/ловко договорятся, а ты знай тяни лямку, да обеспечивай!

Невероятно интересное художественное решение персонального психологического комплекса. Художнику искренне сочувствуешь, ведь его труд по жизнеобеспечению подруги жизни огромен (вся центральная часть изображения) и, получается, бессмыслен. Виртуозное развенчание мотива романтической любви и семейного сосуществования!

Добавим, что в согласии с названием и концепцией нашей выставки «на столе» здесь – материализованные и вполне себе выставляемые напоказ плоды мужского труда, а «под столом» – определённые, вечно утаиваемые культурой женские прелести, которые, впрочем, и побуждают ради этой вечно праздной и периодически кающейся дамы стараться. Вещь, получается, убийственная в своей психоаналитической точности. Одно из украшений и «красного зала», и экспозиции в целом.  

Игорь Манцов

* текст посвящен линогравюре П. Староносова
из сборника русских народных сказок «Барин и мужик» (М.-Л.: Academia, 1932 г.) в «красном» зале выставки