Тула. Автономный пейзаж

Фото: Денис Бычихин.

бумага, гуашь, акрил, 22×32, 2026

Вы замечали, как по-разному выглядят деревья (например, липы) в городе и на природе?

Эта весна выдалась на редкость прохладной. Но у городской службы по вырубке деревьев работа кипела. Улица, что на рисунке, сегодня выглядит иначе. Большая часть деревьев уже вырублена, распилена, даже корни спецмашиной выбурены. Для меня дерево — живой герой со своей пластической структурой и характером.

Городским властям же важно удержать дерево в рамках предписаний. В результате жизнь среднестатистической липы в городе сокращается до 80-100 лет. А образ, который она несёт — ощетинившееся, узловатое существо с противоестественными, напряженными линиями: сначала вниз к земле, потом резким диагональным рывком вверх, к небу, потом опять вниз. Частокол колен, узлов, наростов. Пластически — это уже не совсем дерево. В естественной среде, в парке, в лесу — оно величественное, пышное, с огромной кроной, изобилием ветвей и плавных сплетений. Впору задуматься, что человек, как и дерево, приспосабливаясь к факторам городской и социальной жизни, также меняет крону своей личности.

Эта рубрика уже в названии очерчена жанром пейзажа, который, пожалуй, самый древний, уходящий ещё во времена неолита. Он в чём-то статичен, а в чём-то подвижен, и порой сдвиги случаются дискретно, как бы на порядок меняя поэтику, оптику, пластику. Так, например, в жанре натюрморта (также весьма обыденном) такой сдвиг произошёл благодаря творчеству Джорджо Моранди.

Натюрморт вдруг перестал быть мёртвым, притворяясь неживым. Будучи внешне скупым и аскетичным, он стал более выразительным и сложным внутри, обрёл ещё больше напряжения и психологизма.

На днях ушёл из жизни большой художник — Владимир Шинкарёв. Для меня его мир и образность столь же значимы и ощутимы, как у Эдварда Хоппера или Эндрю Уайета. Сейчас много пишут о Шинкарëве, публикуют его работы.

Доступность информации снимает с меня задачу что-то добавлять. Внутренний свет и гулкая тишина его образов реальности звучат внятно и остро без лишних слов. Эта работа — скромное посвящение ему.

бумага, гуашь, акрил, 22×32, 2026

бумага, гуашь, акрил, 22×32, 2026

Зима в этом году была на редкость снежная, даже слишком. Человек с лопатой был её главным героем. Когда я выбирал в магазине свою лопату, меня заворожила единственная – гипнотически красивая, ярко-оранжевого цвета. Из всей линейки инвентаря она выделялась каким-то внутренним свечением. Это была лопата волшебника, способного навести порядок в хаосе, создаваемом природой. Я спросил у продавца, стоит ли её брать. Он невозмутимо ответил: «Конечно, это уже три года хит продаж».

Всякий раз, выходя на уборку снега с этой лопатой, я испытывал больше радости, чем огорчения от перспективы нелёгкого физического труда. Гуляя с собаками по частному сектору Тулы, я неоднократно наблюдал целые семьи, выходившие на уборку улиц: дети с маленькими лопатками, взрослые с большими. Это было здорово, люди объединялись в весёлые компании, издали чем-то напоминающие игроков в хоккей или кёрлинг. Наверное, командные виды спорта в северных странах произросли из уборки снега.

Мне вспомнилась теория об игровых корнях всего в культуре. Йохан Хёйзинга в своём труде «Человек играющий» (Homo ludens) проанализировал универсальность феномена игры и её непреходящее значение для цивилизации. «Человеческая культура возникает и разворачивается в игре». Прошедшая зима – подарок природы и возможность включиться в игру, как в детстве, с головой. О доме, изображенном на этом рисунке, будет отдельная история.

Эта работа — оммаж Рене Магритту и его серии «Империя света». Художника завораживала сыгранность двух состояний — дня и ночи. «По моему мнению, это одновременное явление дня и ночи обладает силой удивлять и очаровывать. И эту силу я называю поэзией» — говорил автор. Этот сюжет Магритт повторил более двадцати раз, как в масле, так и в гуаши. В одной из работ он соединил дневное голубое небо и ночной пейзаж: со светящимся фонарём, выхватывающим из темноты дом и улицу.

Однажды я наблюдал почти мистическую картину. В ночном небе в районе «трёх штыков» кружились ангелоподобные существа. Я подумал, что это видение или мираж, но, приглядевшись, понял, что это голуби кружат в лучах прожекторов, которые освещают фасад одного из зданий. Они выписывали пируэты в ночном небе в пятне искусственного света. Так перепутали день и ночь не только люди, но и птицы.

Небо над городами ночью всегда остаётся освещённым. Не случайно крупные обсерватории строят в горах и пустынях, максимально удаленных от мегаполисов.

Рене Магритт сравнивал небо с театральным занавесом, который ночью опускается на землю. Но каждое утро открывает сцену вновь. Сейчас же кажется, что ночь — это скорее второй акт непрекращающегося спектакля.

бумага, гуашь, акрил, 30х42, 2026

бумага, гуашь, 30х40, 2025

Этот сюжет узнаваем в двух плоскостях. Первая, знакомая тулякам, — вид на Тулауголь: «Три штыка» растворились в тумане, слева — типография, когда-то осенённая выдержкой из Ильича про значение Тулы для Республики.

Вторая плоскость узнавания — тоже цитата. Из Питера Брейгеля. В его картинах сквозь простые бытовые сцены проступают вопросы о смысле человеческого существования, о месте человека во Вселенной. Зарисовки жизни превращаются в философские притчи. Брейгель умел превращать обыденность в символ, показывая, что мимолётное и вечное всегда рядом.

Улица Марка Ротко. Конечно, вы скажете: «Не верю!» И будете правы — такой улицы в Туле нет. На самом деле, это улица Станиславского. Такие «дома-галереи» — уютные двухэтажки яркого цвета — можно встретить не только в этом районе. Почти на каждом из них ночью появляются объявления даркнета. А уже на следующий день коммунальные службы выходят на работу и равномерно закрашивают их геометрическими абстракциями в духе Марка Ротко, слой за слоем перекрывая неприличные слова. Никто не знает имена этих стрит-артистов. Инкогнито, в робах с надписью «УК Уют», они становятся в один ряд с мифическим Бэнкси, хранящим свою анонимность.

Ротко мог, добиваясь определенного эффекта от своих работ, наносить до 40 слоев краски на один холст. И здесь мы видим схожесть метода. Слои выкрасов наклыдываются друг на друга, разрастаются, образуют новые комбинации.

В верхней части рисунка виден подрамник от истлевшего холста. Это — деталь, привнесенная сюда с улицы Руднева, описанной в прошлом посте. Тот холст долгое время красовался на торце одного их домов и привлекал внимание горожан слоганом из прошлого: «Храните деньги в сберегательной кассе!» Уличное искусство трудно хранить, и в этом смысле, ему трудно конкурировать с галерейным.

тонированная бумага, гуашь, акрил, 90×60, 2025

картон, акрил, 64х83, 2022

Улица Руднева, самая её горловина, ещё чуть-чуть и развязка, беги на все четыре стороны. В Ясную Поляну или Щёкино, Калугу, Москву, да хоть в Рязань. Беги на дачу, беги в лес или поля, беги на речку. Беги дышать, думать, смотреть, искать, прятаться.

Ещё эту улицу называют «студенческий бульвар». И правда, ведь от универа до универа бегом минут пять-семь. Беги на лекцию, семинар, или в общагу, пока не закрыли на ночь. Беги на автовокзал — домой к родителям, есть и отсыпаться после сессии.

На днях, почти на бегу, увидел на одном из домов этой улицы табличку: «В этом доме жил с 1982 по 1986 год поэт и фронтовик Борис Слуцкий». Он тоже бежал? Из столицы в тихую Тулу? На доске цитата: «Единственное… спасение и исцеление — работа. Желательно — ежедневно.» А, вот ещё куда можно бежать! На работу.

Бей, беги, замри. Три стратегии выживания. Нужное подчеркнуть. И пересмотреть фильм «Беги, Лола, беги!»

Буквально вчера ТИАМу стукнуло 28 лет! Он не сразу стал ТИАМом, он успел побывать Тульским Некрополем. Но музей всегда был и будет не про мемориальную статику, а про витальную динамику. Скетч — лёгкая форма, а какие наши годы, всë ещё впереди!

Двор — место, где сторож-жаворонок и философ-сова калибруют свой день. Где голуби и кошки строго по расписанию находят провиант.

Во дворе выпавший снег организуется в дорожки, прорастают скульптуры и томаты, возникают фестивальные сцены и зрительные ряды.

Для меня двор «музеона» — медиатор, как нейтральная полоса он позволяет проявиться и встретиться идеальному, рукотворному и «хтоническому», природному. Двор — пространство, где хаос и гармония обретают баланс. Который легко теряешь от раскатистого лая пса Дизеля.

Лист находится в частной коллекции Лилии Владимировны Кашенцевой.

С днём рождения, ТИАМ!!

бумага, гуашь, 30×42, 2023

бумага, гуашь, тушь, 61×90, 2026

Без аллегорий, фронтальная композиция и сюжет. Рано или поздно жилфонд ветшает. Скоро четыре двухэтажки на Мезенцева пойдут под снос. Вместе с сараями, подвальчиками, голубятнями, бельевыми верёвками, лавками и столами для домино во внутренних двориках. Реликты той послевоенной жизни уступят место двум многоэтажкам. Пока тут затишье, галки, те что снуют во дворах и скверах, заполнили эти территории. Мы думаем, что это «наши» неизменные соседи. Оказывается они мигрируют, и «наши» зимние врановые соберутся в стаи, чтобы весной устремиться на север, а южные галки вернутся на лето к нам, в умеренный климат.

Поразил же меня эффект отсутствия, сначала я почувствовал кожей, что жизнь покинула эти четыре дома, а уже позже обнаружил внешние признаки: на подоконниках нет цветов, ни одно окно не пестрит занавесками, расточительно для зимы распахнута форточка…

Парадоксально, отсутствие чего-то важного усиливает эффект нашего присутствия.

Этот лист участвовал в выставке «Внутри стен. Архитектура как контекст» и теперь находится в коллекции ТИАМа. В этом проекте-исследовании мы размышляли об окружающей нас архитектуре: увядающих усадьбах в малых городках – некогда центрах купеческой жизни (Лена Лузгина), уходящих в небытие деревянных домах Тулы (несколько моих работ), о домах-коробках, «хрущевках» и «брежневках», разросшихся в миллиардные квадратные метры по всей стране (Светлана Кошелева). О монументальном безлюдном центре (Дмитрий Сироткин) и о жизни, сосредоточенной вокруг трубы ближайшей котельной (Артем Лоскот).

Когда я гуляю по улице Мезенцева, неизбежно возникает перед глазами эта делящая два мира дымящаяся вертикаль. С одной стороны, плоский одноэтажный мужской мир, с множеством маленьких дымоходных труб, торчащих из персональных гаражей. С другой, мир женский с уютом и коммунальным теплом жилищ, мегаградусы для которого вырабатывала эта котельная.

Эта труба стоит как ось, она доминирует и окормляет. Ещё с армии помню, когда пришлось побывать в котельной, как тяжел труд истопника-вахтера: шум, гул и вибрация, большая разница температур. И представлялся он мне капитаном, управляющим этой посудиной, ведущим её через рифы и скалы быта к коллективному счастью. И напевающим при этом странные слова:

«Любовь идёт по трубам, откройте кран
Любовь идёт по трубам, откройте кран
Откройте кран и ложитесь на диван
Любовь идёт по трубам, откройте кран.

бумага, акрил, тушь, 40х61, 2023

картон, акрил, 61х84, 2021

Нора оказалась у нас в результате несчастного случая, на улице Фрунзе её сбила машина и уехала, даже не притормозив. В лечебнице сделали снимок, вправили сустав, а остальные переломы таза срослись благодаря молодости организма. На объявления о пропаже, которые мы развесили в этом районе, так никто не отозвался, и Нора стала Норой — нашей первой собакой в семье. Во дворе её прозвали «веселая собака», мы и спаниэль «несчастный» стали счастливо поживать. Как раз в это время я уволился из политеха, и весь свой преподавательский пыл перенёс на наше с Норой общение. Самым лучшим местом для обучения и прогулок для нас был огромный двор 36-й школы. Двор состоял из нескольких стадионов, беговых трасс, хоккейной коробки, полей для игровых видов спорта, и, конечно, чудесных каштановых аллей и старого фруктового сада. Позднее изменились времена и пришкольная территория стала закрытой. Оказалось, кроме этого школьного участка, в нашем районе совершенно негде гулять. И каждый раз проходя мимо, Нора ныряла сквозь прутья решётки в школьный сад, оказываясь на несколько минут в любимом месте своей юности. Пять дней назад Нора ушла от нас, прожив долгую по-собачьи жизнь. Думаю, нам было весело друг с другом, и теперь она свободно гуляет в каком-то красивом саду.

Второй сюжет моей рубрики (как и все последующие) графичен. Герой тот же — Успенский храм, композиционная доминанта центра города. С ним в диалог вступают «актёры» второго плана: Белый дом, Черный дом (Нуар) и нелепый Утюг. И, конечно, «массовка»: машины, самокаты, столбы и знаки, водосточные трубы, — всё, что создаёт достоверную ткань города с его траекториями и пересечениями разных линий. В Туле я живу не с рождения. Оказавшись в городе взрослым, я не делю его на периоды «до» и «после». Город воспринимается как данность, весь и сразу, это преимущество некого верхоглядства. Игра рефлексов света, преломляясь в фасадах и мостовых, наводит меня на мысль, что город с его перекрёстками и площадями – это сцена или съёмочная площадка, на которой разворачивается интригующее воображение действие, вовлекающее меня как наблюдателя или даже участника какого-то замысла

бумага, гуашь, 30х40, 2025

холст, масло, 2002

Свою еженедельную рубрику начну с живописи. Все следующие публикации обещают иметь исключительно «графические» границы.

Город меняется, всегда и во все стороны. Эти изменения иногда можно заметить не только в сносе или реновации, но и в невозможности прежних ракурсов. Вокруг Успенского храма всё стало иным, включая точку зрения, которая теперь недоступна. Пейзаж словно предвосхищает грядущие изменения, но их неизбежность компенсируется на холсте «антикварным» колоритом, который как время всё превращает в прошлое.