Архив Галины Карукиной

Оглавление

Тульский кремль. 1930-е гг.

Тульский кремль. 1930-е гг.

Начинаем публикацию фотографий из альбома туляка Л.А. Карукина (1935–2024). Лев Аронович был интереснейшим человеком, всю жизнь проработавшим в тульской оборонной промышленности. В 1958 г. он окончил факультет «Технология машиностроения» Тульского механического института (ныне ТулГУ), трудовую деятельность начинал на Машзаводе. С 1961 г. более тридцати лет проработал в Тульском научно-исследовательном технологическом институте (ТНИТИ). Его отец, Арон Львович, уроженец Киева, жил в Туле с 1930 г., работал на Тульском оружейном заводе, позднее – в ЦКБ-14, сегодня более известном как КБП (Конструкторское бюро приборостроения). Таким образом, Лев Карукин был потомственным представителем тульской технической интеллигенции, которая играла и продолжает играть важную роль в жизни нашего города.

Как часто бывает у инженеров-оборонщиков, жизненные интересы Льва Ароновича не ограничивались работой. Вся семья – он, жена Алла Борисовна и дочь Галина – увлекалась походами на байдарках, лыжами, велосипедом. Любительской фотографией Лев Карукин занимался с 1950 года. Его первый фотоаппарат – «Фотокор» – ныне хранится в собрании ТИАМа, как и вся обширная коллекция фототехники, переданная в дар дочерью Галиной Львовной, большим другом нашего музея.

В семейном альбоме сохранилось множество интересных фотоснимков, часть из которых была сделана главой семьи, часть – подарена родственниками и друзьями. Все они подробно подписаны и датированы, для многих указаны фамилии их авторов. Просматривая эти фотографии, понимаешь, насколько в семье Карукиных любили наш город и стремились запечатлеть его историю для потомков. Долг нашего музея – поделиться с вами частичкой этой любви и общей памяти о Льве Карукине и его наследии.

Одно из самых ранних фото, хранящихся в альбоме, сделано в 1930-е гг. из окна фабрики-кухни, к тому времени только-только построенной и введенной в эксплуатацию. События революционных и последующих лет не оставили особых следов на застройке Кремля. Богоявленский собор (ныне выставочный центр Тульского музея оружия) еще сохраняет роскошное пятиглавие, утраченное много позднее, в 1950-е, при перестройке здания под нужды Тульского аэроклуба. В советских путеводителях по поводу этого храма пренебрежительно сообщали, что «здание выстроено в псевдорусском стиле и не представляет художественной ценности». Проект храма, составленный в 1853-м архитектором Тульского оружейного завода М.А. Михайловым, изобиловал отсылками к творчеству столичного архитектора Константина Тона. В объемной композиции здания нельзя не усмотреть общих черт с московским Храмом Христа Спасителя, активно строившегося примерно в те же годы.
К западу от Успенского собора еще возвышается четырехъярусная колокольня, возведенная в 1776-м. Именно на нее были ориентированы многие улицы Тулы, спроектированные по генеральному плану 1779 г., включая главную из них – Киевскую (ныне проспект Ленина). Одним словом, Кремль на фото выглядит почти таким же, как и на старинных открытках. О том, что снимок сделан на полтора десятка лет позже революции, свидетельствует лишь грузовик ГАЗ-АА, широко известная «полуторка», движущаяся в сторону улицы Металлистов. Нижегородский, а позже – Горьковский автозавод освоил их серийный выпуск в 1932-м.

Силуэт еще одного грузовика можно рассмотреть на территории Кремля, между колокольней и зданием электростанции. Труба последней еще возвышается позади башни Пятницких ворот, но из нее уже не идет черный угольный дым, докучавший тулякам три с лишним десятка лет – с 1900-го до 1933-го. Выработка энергии здесь прекратилась после того, как в Тулу пришла линия от построенной по плану ГОЭЛРО Каширской ГРЭС, а в здании бывшей электростанции разместилась первая в нашем городе высоковольтная подстанция. Здесь же с 1927 г. функционировала подстанция, питавшая постоянным током тульский трамвай. Оборудование для генерации электричества было демонтировано и вывезено на Шпицберген, где Советское государство активно занималось добычей угля. Полностью энергетики ушли из Кремля только в ХХI веке. Ныне кирпичные корпуса перестроены в застекленный атриум, используемый для музейных и выставочных целей.

За Успенским собором просматриваются деревянные строения стадиона «Зенит», открывшегося в 1929-м. Именно здесь в течение трех десятков лет рос и развивался тульский футбол. Верхнюю же временную границу снимка можно определить по упоминавшейся выше колокольне. Вечером 28 сентября 1936 г. на ее верхних ярусах начался пожар. Потушить огонь не было никакой возможности – напора пожарных насосов не хватало, чтобы подать воду на 70-метровую высоту. Случись несчастье лет на тридцать пораньше, поврежденные этажи быстро восстановили бы лучше прежнего. Советская же власть воспользовалась этим предлогом, чтобы быстренько снести наследие старого режима, что и было исполнено к весне 1937-го. От колокольни остался лишь мощный фундамент, на котором она и была воссоздана семьдесят семь лет спустя.

Мы не знаем, как и почему этот снимок оказался в альбоме. Возможно, Карукину-старшему он напоминал о работе на Тульском оружейном заводе, куда Арон Львович, выпускник Киевского политехнического, был в 1930-м мобилизован для работы в качестве военного представителя, то есть приемщика от Наркомата обороны. В правом крыле фабрики-кухни, откуда сделан снимок, судя по некоторым данным, располагалась столовая, которую посещали в том числе и работники оружейного завода.

Водитель грузовика, едущего вдоль кремлевской стены, торопится обогнать конную повозку: сделать это на узкой улице Металлистов будет гораздо сложнее, а ползти по булыжнику за «каретой прошлого» – удовольствие небольшое. Тогда, в 1930-х, считалось, что гужевой транспорт вот-вот отомрет окончательно, однако автор этих строк еще застал в детстве точно такие же повозки, как изображенная на фото. Именовались они «полок», с ударением на втором «о», и представляли собой дощатую платформу на четырех колесах, на которой можно было перевезти любой груз. «Полки» пользовались популярностью у ломовых (то бишь грузовых) извозчиков, в небольших организациях, да и просто у хозяйственных граждан. Правда, в 1970-е такие повозки ездили уже не на деревянных, а на стальных автомобильных или тракторных колесах с резиновыми шинами. На тульских улицах встречались довольно часто и окончательно исчезли только в начале 1980-х.

Вернуться к оглавлению.

Улица Коммунаров

Октябрьские… Нынешним тулякам трудно понять поистине бездну смыслов, которые вкладывало в это понятие старшее поколение. Праздничные дни 7 и 8 ноября, когда отмечалась годовщина Октябрьской революции, в народе называли кратко, одним словом, без добавления слова «праздники». Еще говорили «на Октябрьскую», подразумевая второе слово «годовщину». В детстве автор этих строк быстро уразумел, что такое старый и новый стиль (спасибо советским детским книгам), и почему хотя революция Октябрьская, праздники отмечаются в ноябре.

Не знаю, у кого как, а у меня эта дата по сей день ассоциируется с неким спокойствием, с переходом из осени в зиму. Урожай убран, картошка-морковка и прочая свекла заложены на хранение в погреб, где уже с лета стоят банки с огурцами, капуста заквашена, в укромном уголке того же погреба прячутся баночки с ядреным домашним хреном, закупоренные бумагой, заботливо обвязанной бечевкой. Ну а если удалось заготовить на зиму яблок – их запах властвовал в погребе до марта, и лишь потом сменялся кисловатым запахом плесени, тоже, впрочем, по-своему приятным. Небольшой клочок земли с садиком и огородом тогда был почти у каждого туляка, не свой, так принадлежащий свекру или теще.

Улица Коммунаров, 7 ноября 1950 г.

Те, у кого своего огорода не было, в октябре закупали овощи впрок на Центральном рынке. О, это была целая спецоперация, проводившаяся обыкновенно по субботам или воскресеньям. В осенние выходные картошку, морковь и капусту продавали с колхозных машин, которыми была уставлена вся тыльная часть территории базара, выходившая на улицы Макса Смирнова и Колетвинова. Для доставки задействовали родственников и знакомых, имевших автотранспорт или хотя бы мотоцикл с коляской. Спустивши тяжеленные мешки в подвал, облегченно вздыхали: до весны доживем. На госторговлю в те годы надежды не было никакой. Конечно, свежие овощи всю зиму можно было купить на том же рынке. Да вот беда: с наступлением первых морозов цена на картошку устремлялась ввысь, в разы больше установленных государством 10 копеек за килограмм. Опять же, время от времени на базаре можно было нарваться на мороженую картошку, сладковатую и противную, так что свое – оно куда как надежнее.

Школьникам моего поколения Октябрьские памятны короткими (всего пять дней, с 5 по 9 ноября), но приятными осенними каникулами. Можно было немного отойти от сентябрьской  штурмовщины, когда то и дело «прыгало» расписание, и заняться собственно учебой. Разумеется, в промежутках между иными, не менее приятными занятиями – от посещения шлакового отвала Косогорского металлургического завода и до лазания по внутренностям кремлевских башен. Впрочем, впереди была вторая четверть, оценкам за которую почему-то придавалось большее значение, чем  за первую. Во всяком случае в нашей школе.

Ну а что касается взрослых, то они могли по достоинству оценить целых два выходных подряд – 7 и 8 ноября. Такой праздник жизни в ту пору случался всего один раз в году – даже 31 декабря и 2 января были обычными рабочими днями. Если же октябрьские соседствовали с выходными, то можно было гулять и три, и даже четыре дня подряд. Правда, временами за лишний день отдыха потом нужно было отрабатывать в субботу, но к этому люди привыкли, и меж собой не без юмора называли такие дни «черными субботами» – в противовес официальным «красным субботам», то бишь субботникам.

Кстати уж сказать, не знаю, где как, а в нашей семье советских инженеров празднование Октябрьских было начисто лишено идеологической составляющей. Два выходных подряд были отличным поводом пригласить в гости друзей, родственников, с иными из которых и виделись-то раз или два в год, а может, самим сходить в гости. Торжественный стол был немудрящим, но всегда строился по неписаным канонам: винегрет, квашеная капуста, тонко нарезанное сало с горчицей. К водке могли подать селедку, нарезанную ломтиками, и соленые огурцы. Возня со сложными салатами типа «мимозы» или знаменитой «шубы» обычно оставлялась на Новый год. Смысловым центром стола был какой-нибудь деликатес, чаще всего привезенный из Москвы: сырокопченая колбаса, которая могла ждать своего часа в холодильнике не одну неделю, или дорогие рыбные консервы. Банку с горбушей вскрывали, опрокидывали на тарелку и осторожно снимали так, что рыба образовывала аккуратный цилиндрик. Шпроты и сайру или художественно раскладывали, или подавали по-простому, в открытой банке, поставленной на блюдечко. В качестве горячего фигурировало что-нибудь из курицы, и конечно же, вареная картошка, которую готовили от души, в огромных количествах, щедро приправляя подсолнечным маслом. Тем самым, с запахом и белым осадком на дне бутылки. И конечно же, как венец застолья – песни прежних времен, от «Деревенька моя» до «Окрасился месяц багрянцем…», а то и «Когда я был мальчишкой, носил я брюки клеш, соломенную шляпу, в кармане финский нож».

Во времена, изображенные на фото из альбома Карукиных, к празднику Октября относились, конечно, намного серьезнее, чем в 70-х. На снимке изображен завершающий эпизод демонстрации трудящихся. Колонны рабочих и служащих в те годы формировались в нескольких точках города, сходились к площади Восстания, где устанавливалась трибуна для городского начальства, и потом поднимались вверх по улице Коммунаров, мимо сквера и до областного комитета партии. Здание бывшего дворянского пансиона-приюта, возведенное на южной окраине тогдашней Тулы в 1906-м, дошло до середины века почти в первозданном виде, если не считать утраты шатра с луковичной главкой под православным крестом – некогда в заведении была собственная церковь. После окончания строительства «белого дома» здесь располагались городские комитеты КПСС и ВЛКСМ, а в боковых крыльях – масса иных интересных заведений, например, учебный центр гражданской обороны. После 1991 г. в здании на проспекте Ленина, 53 размещался юридический институт, затем – городские органы охраны правопорядка. Обком был украшен к празднику по всем неофициальным правилам. Портрет Ленина, как основателя и классика – выше всех, Сталина – хоть и ниже, но подробнее прорисованный и большего размера. Вождь изображен в скромном сером мундире генералиссимуса – после 1945-го его, кажется, иначе и не рисовали. Из прочих вождей на портретах легко опознать Ворошилова и Микояна (справа от портика).

Самая же интересная деталь снимка запечатлена на переднем плане. Это передвижная звуковая установка, видимо, сопровождавшая демонстрантов на протяжении всего их пути от Советской до обкома. Количество и разнообразие динамиков внушает уважение – музыку и лозунги, наверное, было слышно даже в Заречье. На борту кузова отчетливо виден кумачовый транспарант «Да здравствует 33-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции». Смонтирован агрегат на шасси легендарного ГАЗ-51, самого массового советского грузовика (почти за три десятка лет, с 1946-го до 1975-го, было выпущено почти три с половиной миллиона штук). На первом этапе своего существования «газоны» выпускались с деревянной кабиной, обшитой стальным листом, именно такой, как на фото, а элегантной обтекаемой цельнометаллической обзавелись только в середине 1950-х.

Информация частично взята с сайта «Тула ушедшего века».

Вернуться к оглавлению.

Автобус Тула – Москва на улице Советской, 1950-е гг.

Автобус Тула – Москва на улице Советской, 1950-е гг.

Нынче модно говорить, что география – это данность. Тула некогда возникла как крепость, прикрывавшая Москву с юга, и с тех пор судьбы нашего города теснейшим образом связаны со столицей. До Москвы долгое время добирались пешком или на лошадях, с 1868 года – по железной дороге. Поезда – это, конечно, здорово, но покупка билетов на южное направление (а через Тулу в те годы ходили все поезда в Крым и многие – на Кавказ) в советское время была делом непростым, тем паче в сезон. И только в 1950-м, когда была капитально реконструирована (а по сути – построена заново) автодорога от Москвы до Симферополя, появилась доступная широкой публике альтернатива – междугородный автомобильный транспорт.

В те годы от Тулы до Москвы можно было относительно просто добраться на такси. Не новый, но вполне комфортабельный ЗиС-110 или ЗиМ довез бы вас в столицу от тульского автовокзала за три с небольшим часа. Здоровенные машины с тремя рядами сидений могли взять на борт аж семерых пассажиров: двоих – на диване рядом с водителем, двоих – на откидных сиденьях среднего ряда, и троих – на роскошном заднем диване. Автору этих строк как-то довелось поездить в ЗиМе, правда, уже пожилом, но внушавшем уважение.

Из нынешних по плавности хода и простору в салоне с ним могут сравниться разве что автомобили представительского класса, широкой публике недоступные. Тогда же поездку в Москву на длинной черной машине мог позволить себе простой смертный. При тарифе 10 копеек за километр, плюс 20 за посадку (в ценах 1961 года) и полной загрузке выходило чуть более двух с полтиной на брата – сумма ощутимая, но вполне подъемная. Зато чего стило удовольствие прокатиться с ветерком по новенькой ровной трассе! А главное, что особенно ценилось молодежью – не нужно было ждать и толкаться в очередях. Приехал на автовокзал – и часа через три ты уже в «лучшем городе Земли», по меркам середины ХХ века скорость просто невероятная.

Для граждан более экономных в том же 1950-м были открыты автобусные рейсы из Москвы в ближние и дальние города. Существовал даже автобус Москва – Симферополь, проводивший в пути примерно 40 часов, без учета времени на ночевку (для этого были предусмотрены специальные гостиницы). На крымской линии работали автобусы ЗиС так называемого первого класса, перевозившие в мягких самолетных креслах всего 14 пассажиров. В города, располагавшиеся ближе к столице – Тулу, Орел, Курск – ходили машины попроще. Линию Тула – Москва, в частности, обслуживали автобусы ЗиЛ-158, один из которых и запечатлен на фото.

Эти машины были разработаны на столичном Заводе имени Лихачева и серийно выпускались с 1956 года. Конструкция имела немало общего с самолетом – каркас несущего кузова обшивался алюминиевыми листами при помощи закрепок, головки которых хорошо видны на фотографии. Кузов был сделан обтекаемым с явной оглядкой на американские автобусы тех лет. В 1959-м производство ЗиЛ-158 передали на автобусный завод в городе Ликино-Дулево Московской области. Всего до 1971 года было выпущено почти 72 тысячи экземпляров, которые стали своего рода визитной карточкой эпохи. Работали они во всех уголках нашей необъятной страны. В салоне именно такого автобуса произошел конфликт между пьяницей Федей и студентом Шуриком в исполнении Алексея Смирнова и Александра Демьяненко, закончившийся бессмертной фразой «Надо, Федя! Надо!».

Срок службы ЗиЛ-158 был недолгим, самое больше – лет десять. Единичные экземпляры дожили до начала 1980-х в качестве служебных, а большинство либо сгинули в металлоломе, либо использовались как бытовки на дачных участках. Нынче при их упоминании принято презрительно морщиться и упоминать тесный салон, слабый двигатель, и в особенности – узенькие ширмовые двери, устроенные так, что пассажир в спешке обязательно пачкал одежду об их внешние створки, открывавшиеся не внутрь, как у более поздних автобусов, а наружу. Объемистые сумки приходилось запихивать под ноги или держать на коленях. Однако по сравнению с автобусами предыдущего поколения, известными нам, например, по фильму «Место встречи изменить нельзя», ЗиЛ-158 выглядел просто гостем из будущего. На городских маршрутах (а именно там использовалось подавляющее большинство «сто пятьдесят восьмых») его недостатки доставляли массу неудобств, однако при поездке на дальние расстояния они не имели никакого значения. На мягких, с толстенными подушками, сиденьях помещалось 32 пассажира. Автобус неспешно проезжал по тульским улицам, выбирался на трассу, разгонялся до крейсерских 50 – 55 километров в час и спокойно катил в сторону столицы, лишь в населенных пунктах снижая скорость до сорока.

В Москве автостанция располагалась на улице Житной, 10, в южной части Садового кольца, в двух шагах от станции метро «Добрынинская». Кстати, интересная деталь: в отличие от линии Москва – Симферополь, маршрут на Тулу обслуживался тульским автопредприятием. Именно поэтому на автобусе красуются маршрутные таблички «Тула» и «Москва», именно в таком порядке, а не наоборот. О тульской принадлежности говорит и государственный номерной знак образца 1946 г. с желтым фоном и черными буквами «ТО», обозначающими Тульскую область. Более привычные моему поколению черные номера, на которых белой краской наносилась надпись формата «две цифры-две цифры-три буквы», появились примерно в те же годы – в 1959-м. Базировались автобусы в тогдашней Туле на улице Коминтерна, где пассажирское автопредприятие просуществовало до начала 2000-х. Нынче на этом месте располагается торговый центр.

Вернуться к оглавлению.

Кинотеатр «Центральный», 1955 г.

Кинотеатр «Центральный», 1955 г.

Одним из главных украшений главной улицы советской Тулы – Коммунаров, в 1963 г. переименованной в проспект Ленина, был и остается кинотеатр «Центральный». Пожалуй, каждый тульский фотолюбитель 1950-х – 1980-х не мог не запечатлеть его в кадре. Об особенностях архитектуры роскошного здания с колоннами, двухэтажным фойе и двумя кинозалами мы уже писали в выпусках нашей рубрики. Сегодня же остановимся на мелких, но существенных деталях, весьма характерных для 50-х годов ХХ века.

Одна из таких деталей – высоченный, выше окон второго этажа, столб уличного освещения. Такие столбы представляли собой железобетонную или стальную опору, смонтированную на массивном четырехугольном цоколе. Опору венчали литые чугунные кронштейны с подвешенными на них светильниками. Люминесцентных ламп тогда еще не было, использовались лампы накаливания мощностью не менее 300 ватт. В процессе работы такая «лампочка Ильича» разогревалась до полутора сотен градусов, а при попадании на нее снега или дождевой воды взрывалась, словно граната. Поэтому тонкостенную нежную колбу приходилось защищать толстенным плафоном из прозрачного стекла. Конечно, световой поток такого фонаря не сравнить ни с нынешними светодиодами, ни даже с поздними советскими светильниками, в которых использовались ртутные лампы, но в 1950-х даже такое уличное освещение было роскошью. На окраинах оно попросту отсутствовало как класс.

Примерно на половине высоты столба красуются уличные часы «Стрела». На снимке толком не видно ни стрелок, ни циферблата, но массивный цилиндрический корпус с двумя ободками по краям и форма навершия никаких сомнений не оставляют. Выпускались они на Первом Московском часовом заводе, и встречались, кажется, во всех уголках бывшего Союза. Такие часы висели в заводских цехах, на вокзалах, в школах, в учреждениях… На официальном языке они именовались «электровторичными», или просто «вторичными». В огромном (диаметром целых 60 см) корпусе не было часового механизма как такового, а были лишь электромагнитный привод, толкавший стрелки, да система подсветки циферблата. Где-то в недрах одного из официальных зданий Тулы скрывались первичные часы. Вот они не только отсчитывали время, но и передавали по специальным кабелям электрические сигналы, которыми приводились в движение стрелки вторичных часов. В результате любые уличные часы в городе всегда показывали одно и то же время. Все это вместе взятое называлось «системой единого точного времени», или «системой часофикации». Проработала она, кажется, до конца 1980-х годов.

Приблизительно датировать фото можно по висящим на стене и балюстраде кинотеатра афишам. Над входной дверью, под полуциркульным окном второго яруса фойе, можно рассмотреть плакат с датами «10 – 17» и надписями «Фестиваль кинофильмов» и «Крутые горки». Речь идет о фестивале местного значения – традиция проведения Московского международного кинофестиваля была прервана в 1941-м и возрождена только в 1959-м. Зато фильм, представленный на афише, достаточно известен по сей день. Повествовал он о нелегкой жизни Степана Фролова, уроженца села Крутые Горки, который после долгих лет отсутствия приехал на родину, чтобы возглавить здешний колхоз. В ленте фигурировали хищение социалистической собственности, предшественник-злодей, борьба за трудовую дисциплину и выполнение плана, и даже любовь – как это чаще всего водится в советском кино 1950-х, несчастная. Героиня осталась с постылым, но законным мужем и с сыном, а герою пришлось, что называется, взять волю в кулак. В те времена считалось, что негоже приносить интересы семьи и особенно – детей в жертву личному благополучию. До эпохи «Иронии судьбы» и «Служебного романа», где пропагандировались совсем иные ценности, оставалось добрых два десятка лет.

«Крутые горки» официально вышли в 1956-м и, говорят, пользовались определенным успехом. Однако нам представляется, что основная масса зрителей, толпящихся у входа в кассовый зал, стремится посмотреть не нравоучительный советский, а наоборот, глубоко буржуазный фильм «Милый друг» (его скромную афишу можно рассмотреть на балюстраде). Экранизация романа Ги де Мопассана была снята в 1954-м, вариант с советским дубляжем вышел в марте 1955-го. Шествие по экранам на одной шестой части суши было победоносным – фильм посмотрели целых 20 миллионов советских граждан! Оно и неудивительно – в течение более чем полутора часов можно было лицезреть в натуральных цветах все прелести и пороки жизни буржуазной Франции 1880-х. В общем, как в популярных советских анекдотах про загнивающий Запад и про «три заграничных слова – мезальянс, адюльтер и кобеляж». Тогда, в отсутствие телевизоров, любое новые, а паче заграничное кино было окошком в мир, и граждане активно этим пользовались. Возможно, в СССР фильм попал еще и потому, что снимался он силами аж трех стран – относительно дружественной Франции, нейтральной Австрии (как раз в 1956-м ее территорию покинул последний советский солдат) и самой что ни на есть социалистической Германии – ГДР. Кстати, исполнительница главной женской роли, французская актриса Анн Вернон, известная советскому зрителю по фильму «Шербурские зонтики» 1964 года, недавно отметила 101-й день рождения.

Вернуться к оглавлению.

Водная станция, 1955 г.

Водная станция, 1955 г.

Тула – город почти исключительно сухопутный. Нет в нем ни моря, ни озера, а реки Упа и Тулица знамениты главным образом тем, что энергией их воды долгое время приводились в движение станки да кузнечные молоты. А ведь триста с лишним лет назад, в начале XVIII века, Тула едва не стала одной из водных столиц России. В 1702 г. по указу Петра I началось строительство Ивановского канала, который должен был соединить реку Шат – приток Упы – с верховьями Дона в районе Иван-озера. Помимо прокладки канала, пришлось построить 33 шлюза, два или три из которых находились в черте нынешней Тулы. В 1707 г. через наш город прошел первый караван судов. Однако оказалось, что новая водная система может использоваться всего лишь несколько месяцев в году, в половодье. В 1720 г. работы на канале были прекращены, хотя формально он считался действующим до середины XIX века. По одной из легенд, камни из разобранных шлюзов частично были использованы для строительства зданий оружейного завода, а частью легли в фундамент построенного в 1843 г. памятника на Куликовом поле. Остатки деревянных шлюзов сохранялись кое-где еще и в 1920-е годы. Ныне о канале напоминает лишь название села Иван-озеро, а место, где он некогда пролегал, скрывается под водой построенного в 1932 г. Шатского водохранилища.

К идее о том, чтобы сделать Упу полноводной, вернулись уже после Великой Отечественной. Существовали планы постройки в ее верховьях крупного водохранилища. Русло реки в черте Тулы предполагалось спрямить, и еще до заполнения его водой возвести поперек него мост для автодороги и трассы скоростного трамвая. К середине 1980-х мост успели построить, находился он неподалеку от нынешней улицы Академика Насоновой. Помню, сюрреалистическое было зрелище – идешь по тропинке, за спиной речка Рогожня и улица Новомосковская, кругом бурьян в рост человека и никаких следов реки, вдруг бац – новехонький железобетонный мост из ниоткуда в никуда. На него должна была выйти улица Рязанская, которая образовывала в том районе замысловатую петлю. Впрочем, существует мнение, что это был не мост, а всего лишь путепровод, часть будущей транспортной развязки. Так или иначе, для меня он остался одним из самых сильных воспоминаний детства. О мосте в чистом поле мало кто знал, простоял он до начала XXI века и был без лишнего шума снесен при прокладке нынешнего Восточного обвода. От планов же по строительству водохранилища и вовсе осталась лишь строчка в тульском телефонном справочнике 1974 года «Дирекция строящегося Верхне-Упского гидроузла».

В общем, за три века так и не появилось в нашем городе коммерческого судоходства. Зато военных моряков с тульской землей связано немало, достаточно вспомнить капитан-командора Чирикова или контр-адмирала Руднева. В советское время призывников для службы на флоте готовила Тульская морская школа, занимавшая здание Преображенской церкви (сохранилось; ул. Менделеевская, 13-а). Посильный вклад в обучение будущих мореманов вносила и водная станция общества «Динамо». В 1950-х водно-спортивное хозяйство занимало оба берега Упы, все лето здесь кипела жизнь. На правой, «подьяческой», стороне располагались трибуны для зрителей, вдоль берега теснилось множество гребных лодок. Граждане могли прокатиться вверх по Упе или даже организовать себе небольшой пикничок на речном берегу. На левой, «чулковской», стороне все было гораздо серьезнее. Здесь находилось деревянное, с колоннами, здание базы, располагавшееся там, где сегодня находится автостоянка перед торговым центром. Одна из хозпостроек, прекрасно видная с Чулковского моста, была выполнена в виде силуэта корабля с форштевнем и ходовой рубкой. А возле берега были пришвартованы два хоть и маленьких, но настоящих военных корабля, которые и запечатлены на фото.

Один из них, тот, который справа – бронекатер проекта 1125, самый массовый в советском речном военном флоте. Спроектирован он был в 1932-м в Ленинграде, выпускался в Зеленодольске с середины 1930-х до конца 1940-х. Всего было построено около 200 единиц. Небольшой, длиной менее 23 метров, кораблик имел осадку всего в полметра, что позволяло ему действовать на самых разных водоемах – от Пинских болот и Припяти до Днепра и Волги. Основным вооружением катера была танковая башня со штатной пушкой, для защиты от авиации предусматривались три крупнокалиберных пулемета на боевой рубке. В кормовой части могли устанавливаться либо еще один пулемет, либо пусковая установка для реактивных снарядов, такая же, как на знаменитой «катюше». Броня защищала экипаж от пуль и осколков, 800-сильный бензиновый мотор позволял развивать скорость до 18 узлов (около 30 км/ч). «Малые» бронекатера, как их называли моряки, были для своего времени грозным оружием, и сыграли свою роль в Великой Отечественной. Более десяти таких катеров установлены в качестве памятников на просторах бывшего Союза. Наиболее известен среди них бронекатер БК-31, воевавший в Сталинграде и погибший в ночь с 8 на 9 октября 1942 г. Позже на его корпусе обнаружили более ста пробоин от снарядов и осколков. Когда в 2017-м два плавучих крана поднимали его на поверхность, все проходившие мимо теплоходы салютовали гудками ветерану, израненному, но до конца выполнившему свой долг. Сегодня героический бронекатер отреставрирован и установлен в качестве памятника на берегу Волги.

Катера запечатленной на фото модификация – с башней танка Т-34 – выпускалась с 1942 года, поэтому какое-то их количество дожило до мирных времен. На судне демонтировано все вооружение, кроме пушки, зато боевая рубка и обе мачты сохранились великолепно. На палубе установлены скамейки – видимо, катер использовался для речных прогулок или в качестве плавучей трибуны. Тип второго судна определить, к сожалению, не удалось. Скорее всего это один из так называемых разъездных катеров, использовавшихся на флоте для поездок высокого начальства на берег или между кораблями. Когда именно он перестал использоваться по назначению, неясно, но его корпус со следами серой «шаровой» и вишневой краски потом еще долго лежал на берегу Упы возле Чулковского моста, и сгинул в металлоломе уже в 1990-е. Куда и когда делся бронекатер – пока в точности неизвестно. По слухам, его увезли из Тулы в 1970-х годах.

Вернуться к оглавлению.

Дворец пионеров, 1955 г.

Дворец пионеров, 1955 г.

Это здание, запомнившееся моему поколению как Дворец пионеров, стало одной из тульских достопримечательностей, пожалуй, с момента своей постройки в 1889 году. Тогда оно горделиво возвышалось над окружающей застройкой, по большей части одно- и двухэтажной, подчас весьма непрезентабельной. Исключение составляла лишь Крестовоздвиженская церковь, ныне утраченная (сейчас на ее месте одноименная площадь с фонтаном). Большой купол просматривался издалека, листы его кровли были офактурены под рыбью чешую. Знаменитый тульский рыбопромышленник Игнатий Козьмич Платонов строил дом в первую очередь под собственный магазин, который занимал значительную часть первого этажа, а умение себя подать всегда ценилось в купеческой среде. Однако торговля торговлей, а хороший арендатор никогда не помешает, поэтому на втором этаже нового здания разместилась Тульская городская дума. Было здесь и гарнизонное офицерское собрание, и ряд мелких заведений вроде похоронного бюро – место-то бойкое, самый центр города. После революции 1917 г. рыбный магазин существовал здесь, по-видимому, до начала 1930-х. Остальная часть здания была занята всевозможными учреждениями, конторами и конторками, которых в 1920-е гг. во всех губернских городах расплодилось сверх всякой меры. Здесь, например, помещались Тульская контора Госрыбсиндиката (Союзного государственного синдиката рыбной промышленности), Отместхоз (Отдел местного хозяйства, ведавший мелкими фабриками и заводиками, отобранными у буржуев в 1918-м), Тульский союз жилищно-арендной и строительной кооперации «Новое Жилище». Умели все-таки в те времена придумывать названия, не то что сейчас.

К середине 1930-х Советская власть стала вкладывать серьезные средства в воспитание подрастающего поколения, и в 1937 г. в здании открылся Дворец пионеров. Поскольку дети, как известно, наше будущее, простой сменой вывесок дело не ограничилось. Здание было полностью реконструировано, восточная часть – искусно надстроена третьим этажом. Оригинальную чешуйчатую кровлю центрального купола не тронули: с тех пор, как ее уложили, на тот момент прошло менее полувека, а для хорошего дореволюционного железа пятьдесят лет – не срок. Кровлю купола заменили, видимо, уже после Великой Отечественной. Однако надо отдать должное тогдашним мастерам – сделали это настолько аккуратно, что сегодня она воспринимается как оригинальная. Второе крыло Дворца осталось двухэтажным, зато его украсили фигуры юных пионеров. Они-то и стали своего рода изюминкой этого снимка.

На фото хорошо видно, что фигур двенадцать – по числу полуколонн, украшающих фасад левого крыла. Над каждой полуколонной карниз здания образовывал тяжеловесный выступ, а уж над выступами помещались декоративные тумбы. Их и использовали в качестве постаментов для новых скульптур. Пространство между тумбами при этом было заполнено, по-видимому, кирпичной кладкой, образовавшей своего рода декоративное ограждение. Над скульптурами 1930-х – 1950-х в наше время зачастую если не смеются, то добродушно подтрунивают: дескать, и сделаны-то они грубо, и позы-то у них неестественные, и пропорции неправильные… Между тем в силуэтах статуй, некогда украшавших тульский Дворец пионеров, чувствуется рука мастера. Даже на любительском фото, с которым мы имеем дело, видно, что они не стоят как истуканы – они словно бы парят в воздухе. Динамичные позы, стройные силуэты, кто-то трубит в горн, кто-то запускает модель самолета. Все устремлены ввысь, в будущее, словно бы в противовес окружающей приземистой дворянско-купеческой архитектуре центра Тулы. Как написал про те времена малоизвестный, но талантливый писатель и поэт Владимир Файнберг:

«Счастливые не от богатства,
Росли мы на пыльных дворах,
Всесветное красное братство
Лелея в ребячьих сердцах…
Над карканьем толстых торговок,
Как нашей мечты делегат,
Всплывал, невесом и неловок,
Серебряный аэростат…»

Судя по всему, скульптурное оформление фасада было чьей-то авторской работой – во всяком случае отыскать следы вторых таких же пионеров на просторах бывшего СССР нам пока не удалось. Главной бедой тогдашнего объемного декора было то, что изготавливался он из бетона, технология изготовления которого была еще очень далека от совершенства. Да и качество материалов, особенно цемента, о ту пору оставляло желать лучшего. Как бы там ни было, прожили статуи недолго. Когда именно они исчезли, пока достоверно не установлено. По-видимому, произошло это в 1970-х, когда такие вещи не принято было афишировать. Вероятно, одновременно со статуями исчезло и ограждение между тумбами, и фасад вновь стал почти таким же, как и в начале ХХ века. А пионеров все равно жалко.

Кстати, для того, чтобы запечатлеть статуи для потомков, фотографу пришлось приложить немало старания и терпения. Возможности тогдашних фотопластинок и фотопленок, в отличие от цифровых матриц нынешних фотокамер, было достаточно ограниченными. Кстати, качество фотоснимка говорит о том, что сделан он на так называемую малоформатную пленку (всем известный формат кадра 24х36 мм), и скорее всего фотоаппаратом не самого высокого класса. Так вот, если просто выбрать композицию и нажать на кнопку, снимок получился бы либо слишком контрастным, состоявшим только из черных и белых деталей, либо серым, невыразительным, а светлые статуи просто потерялись бы на фоне неба. Поэтому нужно было выбрать для съемки солнечный день и притом его середину. Это хорошо видно по расположению теней на переднем плане, лучи света падают на фасад практически параллельно направлению улицы Фридриха Энгельса. Снимок, видимо, сделан осенью – в это время года небо уже не такое яркое, как летом, и больше шансов, что статуи будут выделяться на его фоне. Прекрасно видны центр здания и часть правого крыла, несмотря на то, что они остались в тени. Для верности в таких случаях обязательно делали несколько кадров с разной экспозицией. Однако самое главное начиналось, когда фотограф приходил домой и уединялся в темном чулане, плотно закрыв дверь и завесив тканью все щели. Там происходило неведомое нынешним поколениям таинство обработки пленки. Подобрав рецептуру проявителя, время обработки и пустив в ход некоторые хитрости (например, по одной из методик раствор ни в коем случае нельзя было перемешивать), можно было добиться необходимого результата, и получить одобрительно поднятый вверх большой палец друзей и коллег. А сейчас? Достал из кармана телефон, навел куда-то туда, коснулся экрана раз – снимок сделан, коснулся второй, третий – и твое творение уже увидели миллионы. Сплошная электроника и никакой романтики.

Вернуться к оглавлению.

Демонстрация на улице Советской, 1957 г.

Демонстрация на улице Советской, 1957 г.

Ноябрь у советских граждан, как мы помним, прочно ассоциировался с Октябрьскими праздниками. Для детей, которые еще не понимали, почему революция – Октябрьская, а ее годовщина отмечается в ноябре, в детских книжках и в журнале «Мурзилка» печатали особые пояснения. Как сейчас помню одно из них: дескать, старая Россия была насколько отсталая, что даже календарь там отставал от прочих стран на целях тринадцать дней. Нынче это напоминает тезис о том, что Пушкин был первым коммунистом, ибо именно он еще в 1833-м сказал, что «Октябрь уж наступил». Но шутки шутками, а две демонстрации – на 1 мая и на 7 ноября – были неотъемлемой частью жизни всех поколений, исключая разве что дошкольников. Если вы где-то учитесь или работаете – извольте к восьми утра быть празднично одетым и в назначенном месте. Мест таких в городе было по нескольку в каждом районе. В них формировались колонны демонстрантов. Затем они по строго определенным маршрутам двигались в центр города, чтобы продефилировать перед трибуной, установленной на площади Восстания, откуда их приветствовали руководители города и области.

В голове каждой колонны красовался транспарант с названием предприятия или организации, изготовленный сообразно вкусам директора и финансовым возможностям. У кого-то были просто таблички с названием, а у кого-то – целые сооружения на колесах, выполненные из фанеры и жести. Некоторые из них представляли собой настоящие произведения искусства – примером может служить видимый на фото транспарант Тульского механического института. В изображенной на нем композиции можно рассмотреть и шестерню, и колосья, и чей-то силуэт. Установить, чей именно, уже не получится. В институтах вся агитация, как правило, делалась силами самих же студентов, а покрытые пылью веков эскизы, хранившиеся в шкафах институтской парторганизации, наверняка сгинули в 1990-е. А ведь каждый эскиз обязательно утверждался партийным начальством, внимательно изучавшим его содержание на предмет, как тогда говорили, идеологической выдержанности. В армии с этим было проще – рисовать, скажем, Ленина для стенда или стенгазеты можно было только с разрешения политотдела части. Причем в зависимости от того, в каком уголке Союза происходило дело, черты лица Владимира Ильича могли существенно варьироваться. В республиках Прибалтики они носили выраженный нордический характер, в РСФСР были ближе всего к оригиналу, ну а в Средней Азии акцент делался на выступающие скулы, остренькую бородку и раскосые глаза. Поменять пиджак и галстук на халат и тюбетейку – и будет мудрый восточный старичок, только без пиалы с зеленым чаем. Что это было – мода, негласный обычай художников или же официальная методичка, в точности неизвестно, но явление такое существовало, и естественно, служило пищей для огромного количества шуточек и анекдотов. Правда, во второй половине 1950-х их еще побаивались рассказывать в людном месте – все антисоветское расцвело пышным цветом тридцать лет спустя.

Помимо транспаранта, каждую колонну украшало множество красных флагов. Очень популярен был набор, который, как сейчас помню, продавался в том самом «Детском мире». Даже иногда жалею, что в 1991-м не купил его на память. Полотнищ там было шестнадцать штук – одно побольше, государственный флаг СССР, а прочие поменьше – флаги союзных республик. Вместе они должны были символизировать единство народов Советского Союза, чему официальная пропаганда всегда уделяла большое внимание. Была такая песня про «пятнадцать республик, пятнадцать сестер», на стихи Михаила Пляцковского. Та самая, где «шлет азербайджанец привет свой “салам!” литовским равнинам, молдавским садам», и где «туркмен, украинка, латыш, белорус зовут отчим домом Советский Союз». Государственная символика времен позднего СССР, привычная моему поколению, складывалась в конце 1940-х – начале 1950-х, и глядя на нее, чувствуешь, что делали эти гербы и флаги профессионалы своего дела. В том числе и с учетом того, как шестнадцать флагов будут смотреться вместе. Преобладающим цветом был, естественно, красный, далее следовали голубой, синий, зеленый, и совсем в небольших количествах – белый. Мне всегда больше всего нравился флаг Белорусской ССР, украшенный вертикальной полосой с красно-белым орнаментом, напоминавшим национальную вышивку. Между прочим, по утверждениям академика Рыбакова, орнамент этот называется «четырехчастные ромбы», появился он еще в эпоху древних славян, и символизирует засеянное поле, то бишь плодородие женщины и матушки-земли, которая тоже суть женщина. Кстати уж сказать, всего за пару лет до событий, изображенных на фото, флагов было на один больше. Шестнадцатая союзная республика, Карело-Финская ССР, была 16 июля 1956 г. понижена в статусе до автономной и под названием Карельской АССР включена в состав РСФСР (ныне – Республика Карелия, один из субъектов Российской Федерации).

Такой или похожий набор флагов союзных республик можно видеть на здании центрального городского универмага, который тогда еще не стал «Детским миром». Что же касается колонны, то во главе ее четко видно знамя. Неясно, знамя ли это института как такового, или же институтской партогранизации, но судя по исполнению (темно-вишневый бархат, вышивка), изготовлено оно скорее всего в сталинские времена. По тогдашнему обычаю, нести знамя должен был или кто-то из наиболее заслуженных ветеранов института, или глава институтской партийной организации. Кроме того, колонна украшена красными флагами произвольного размера. Официального статуса они не имели, но несмотря на это, использовались достаточно широко. Поодаль видны портреты руководителей партии и государства. Все это хозяйство было громоздким, занимало достаточно много места, и хранение его в промежутках между праздниками стоило институтской хозчасти немалой головной боли. Еще одной проблемой было после демонстрации собрать все флаги и транспаранты до единого и доставить их в родное учреждение. Обычно для этого использовался автобус или грузовик, аккуратно припаркованный поблизости от конечной точки движения колонны, где-нибудь выше по проспекту Ленина. Ну, а представителям организаций, не имевших собственного транспорта, приходилось нести плакаты и портреты обратно на себе. Правда, в 1950-х еще было немыслимо попросту побросать их в ближайшей подворотне, как это нередко бывало перед самым концом СССР.

Помимо демонстрации, снимок интересен тем, что на нем четко видны некоторые дома по улице Советской, ныне утраченные. Таков, например, двухэтажный дом в левой части кадра, на углу Центрального переулка. Когда его снесли, в точности неизвестно, но в 1980-х на его месте уже был безликий стеклянный павильон – своего рода филиал «Детского мира», где торговали крупной игрушкой, колясками и детскими велосипедами. Двухэтажный дом в правой части фото, на углу Советской и Фридриха Энгельса, по-видимому, стал жертвой строительства «белого дома», а видимый перед ним сквер был разбит в 1934-м на месте Спасо-Преображенского собора, закрытого в 1930-м и вскоре снесенного. Судя по трамвайным рельсам на переднем плане, снимок сделан примерно с места пересечения улиц Коммунаров классическим для подобных ситуаций способом – фотоаппаратом, поднятым на вытянутых руках над головами толпы. Для того, чтобы в таких случаях кадр был нормально скомпонован, а линия горизонта – не завалена набок, требовались немалое старание и опыт.

Вернуться к оглавлению.

Автостанция на площади Челюскинцев, 1960-е гг.

Автостанция на площади Челюскинцев, 1960-е гг.

Снимок сделан с одного из верхних этажей здания фабрики-кухни, точнее, его левого крыла. Именно там когда-то помещался учебный комбинат работников общественного питания. Попасть туда можно было, войдя в неприметную дверь с торца первого этажа и поднявшись по нескольким маршам узкой крутой лестницы – потолки на первых трех этажах здания были высоченными. Но разве это могло остановить человека столь увлеченного, как легендарный тульский фотохудожник Вячеслав Малахов?

На фото прекрасно видна старейшая церковь Тулы, сохранившаяся до наши дней – храм Благовещения Пресвятой Богородицы, единственный в Туле памятник архитектуры XVII столетия. Построен он был в 1692 г. на месте более раннего деревянного храма. С архитектурной точки зрения церковь относится к пятиглавым храмам так называемого московского типа: главный объем почти кубической формы украшен по углам пучками из трех тонких колонок, и опоясан широким карнизом с довольно-таки сложным узором. Окна обрамлены фигурными наличниками. Еще одна характерная для таких храмов деталь – полукруглые кокошники, размещенные над карнизом, по четыре штуки с каждой стороны. Четырехскатная кровля увенчана пятью главами на тонких изящных барабанах. Несмотря на то, что в барабанах нет окон, их поверхность также отделана затейливыми наличниками с полукруглыми завершениями. Лепные украшения в те годы были не в почете, весь декор храма выложен или вытесан из кирпича, благодаря чему и сохранился до наших дней. С востока к храму примыкает полукруглый выступ, в котором помещается алтарь – так называемая апсида, а с запада – трапезная и притвор, над которым возведена шатровая колокольня. Церкви с кровлей в виде шатра были очень распространены в России на протяжении полутора столетий, но в середине XVII в. по распоряжению патриарха Никона строительство подобных храмов было запрещено. Однако колоколен запрет не касался, и их продолжали возводить вплоть до петровской эпохи.

После того, как в 1932 г. Благовещенский храм был закрыт, долгое время в нем размещался склад бакалейных товаров. У новых хозяев не было не желания, ни возможности сохранять все архитектурные красоты здания, тем более что статус охраняемого памятника оно получило только в 1945-м. Результат мы можем видеть на фото: крест и часы на колокольне отсутствуют, металл с ее кровли ободран, да и покраски она не знала, пожалуй, еще со времен царя-батюшки. Колокола исчезли, видимо, еще в 30-е – тогда было очень модно сдавать подобные предметы для переработки на цветной металл, столь нужный промышленности. Зато кресты на самом храме каким-то чудом уцелели. На месте и оригинальные окна. В 1970-х, когда храм впервые отреставрировали, оконные проемы наглухо заложили кирпичом и побелили заодно со стенами. Вряд ли это было чьим-то злым умыслом. Старые деревянные оконные блоки к тому времени наверняка уже дышали на ладан, а изготовление новых было весьма дорогим удовольствием. Вероятно, такое решение рассматривалось как временное, однако новые окна появились в храме через два десятка лет, после того, как его в 1990-м передали верующим.

Автор этих строк еще застал автостанцию, которая размещалась прямо возле стен храма. Появилась она, видимо, еще в 1930-е. Здесь была конечная остановка маршрутов в Щекино, Первомайский, Венев, в шахтерские города и поселки на востоке области… На фото хорошо виден классический для тех лет автобус ЗиС-155, неспешно выезжающий на площадь Челюскинцев. Спроектирована эта машина была сразу после Великой Отечественной, с оглядкой на американские автобусы 1930-х. Налицо все узнаваемые элементы – небольшие раздвижные окна, над которыми расположены маленькие овальные окошки, широкий подоконный пояс, плоские лобовые стекла, наклоненные назад так, что их верхняя часть глубоко утоплена в передок кузова, массивная центральная часть облицовки радиатора… Солидно, добротно, хотя для 1950-х уже старомодно. Красили такие автобусы обычно в два цвета – красный или зеленый низ, желтый или белый верх. Выпускались ЗиС-155 с 1949-го по 1957-й, и сделали их не так уж мало – 21 тысячу штук.

Еще два таких же автобуса ожидают пассажиров рядом с церковью. А вот чуть ближе, возле угла соседнего дома, притаился в тени гораздо более пожилой аппарат, напоминающий тот, на котором Глеб Жеглов и Володя Шарапов гонялись по Москве за бандитами. Определить его модель невозможно по той простой причине, что подобные машины с деревянным кузовом на шасси грузовиков выпускали множество заводов, заводиков и мастерских. Здесь, судя по крыльям и оперению, в качестве основы послужил трехтонный грузовик ЗиС-5, а в каком именно уголке Союза на него установили деревянный кузов с простейшими сиденьями – установить уже не получится. Кстати, традиция продолжалась и позднее: памятная моему поколению «коробочка» тоже строилась на шасси грузовика, только чуть более совершенно – ГАЗ-51. Именно такие автобусы в 1950-х работали на пригородных маршрутах. И считались чуть ли не роскошью, потому как зачастую функции пригородного автобуса и вовсе выполнял грузовик с бортовым кузовом, в котором были смонтированы деревянные лавки, а сверху установлен фанерный короб. Зато такой транспорт гораздо более подходил для колей и ухабов. Асфальтовые дороги в окрестностях райцентров появились только в 1970-х, а кое-где их нет и по сей день.

Снимок сделан, судя по всему, в то время года, когда «в тени снег лежит, как гора, будто снег тот к весне непричастен, ходит дворник и мерзлый февраль колет ломом на мелкие части». Выглядел центр Тулы в те времена, прямо скажем, неказисто. Зато был густонаселенным, и доказательство тому – множество такси, запечатленных на снимке. Куда же таксист без клиента, тем паче что ни мобильных телефонов, ни даже радиостанций на этих машинах тогда еще не было? Среди такси не видно ни одной «Волги» – тогда, в 1957-м, они были редкой роскошью. Тульский таксопарк (который, кстати, располагался неподалеку, на улице Коминтерна) представлен исключительно трудягами-«Победами». У самой ближней, которая стоит возле фабрики-кухни, хорошо видна типичная окраска: темный низ, светлый верх и широкая клетчатая полоса посередине кузова. Та самая, которая «вам шашечки или ехать?». Во времена моего детства таксисты уже нашли себе более прибыльные экологические ниши, а вот пригородные автобусы отправлялись от Благовещенской церкви вплоть середины 1980-х, когда их перевели на новую автостанцию «Заречье» под Демидовским путепроводом.

Автор фото – В. Малахов

Вернуться к оглавлению.

Как бы там ни было, но декабрь в Туле второй половины ХХ века обычно бывал именно таким, как на фото – белоснежным, чаще всего пасмурным. И морозным – гражданин в правой части кадра спрятал нос в поднятый меховой воротник пальто. Обут прохожий в валенки с галошами – ходили о ту пору все больше пешком, да и в трамвае или в автобусе было ненамного теплее, чем на улице, а с русскими морозами шутки плохи. Тротуар под ногами гражданина не привычного нам грязно-бурого, а девственно-белого цвета. Причин тому две: во-первых, снегопад закончился недавно, а во-вторых, в те времена тульские дороги и тротуары еще не посыпали привычной моему поколению песчано-соляной смесью. Ее начали использовать для защиты от гололеда только в 1960-х, и для старшего поколения, заставшего голод военного времени, это выглядело дико. Как писал по этому поводу выдающийся русский прозаик Владимир Крупин, в 1962-м поступивший на первый курс института, «я увидел, что на тротуары валят соль, самую настоящую соль, которой я привык дорожить, когда к весне обрубали до полного уродства уличные деревья, используя для этого приспособление, именуемое экзекуторским словом – секатор». Зеленые насаждения на фото, кстати, тоже пребывают в своем естественном виде, безо всякой обрезки и кронирования.

Здание, запечатленное на фото, известно каждому туляку – это главный корпус городской больницы скорой медицинской помощи. Сейчас она называется Ваныкинской в честь основателя, купца Д.Я. Ваныкина, начавшего ее строительство в 1903-м и закончившего четыре года спустя. До 2004 г. больница именовалась в честь советского наркома здравоохранения товарища Н.А. Семашко, занимавшего этот пост целых двенадать лет – с 1918-го до 1930-го. Биография Николая Александровича была типичной для первой волны руководителей Советского государства. Родился в семье учителя, в студенческие годы состоял в марксистском кружке, за участие в революционном движении был исключен из Московского университета и отправлен в ссылку… на родину, в село Ливенское Елецкого уезда Орловской губернии. Что, впрочем, не помешало ему позже окончить медицинский факультет, правда, уже другого университета – Казанского. Того самого, в котором недолгое время подвизался и сам Владимир Ильич. В старом здании университета по сей день сохранилась каморка, при старом режиме служившая карцером, где некогда довелось сиживать студенту-первокурснику Ульянову. По словам тех, кому удалось ее посетить, темнота и визг старинного, помнящего Ленина, замка вызывают непередаваемые ощущения. Подобно Ильичу, Семашко много лет прожил эмиграции, вернувшись на родину только после Февральской революции. Одним словом, весь набор: из среды интеллигенции (ни в коем разе не рабочего класса!), образованный, с младых лет не любивший старую власть и с эмигрантским прошлым.

Имя первого советского наркома здравоохранения больница получила в 1924-м и носила его целых восемьдесят лет. Позже, в 1935-м, при помощи Семашко в ней был возведен просторный и хорошо по тогдашним меркам оснащенный хирургический корпус. В народе никогда не говорили «больница Семашко», а выражались просто – «повезли в Семашку», «встречаемся возле Семашки» и тому подобное. Название так укоренилось, что существует по сей день. И то сказать, ну мыслимо ли было в 1920-е, чтобы больница носила имя купца Ваныкина, будь он хоть трижды основатель? Да еще с такой неаппетитной специализацией, как гробовщик. А то еще трудящиеся неудобные вопросы начнут задавать, с чего это буржуй свой капитал аж в два миллиона золотых рублей не потратил на себя, любимого, а пожертвовал на строительство больницы? Да еще такой, чтобы любой туляк мог получить там медицинскую помощь качественно и совершенно бесплатно? Кстати, вопросы с финансированием деятельности подобных учреждений при царе-батюшке решались просто и элегантно. Часть капитала, пожертвованного на основание, клали в банк, а сумма вклада выбиралась с таким расчетом, чтобы процентов, начислявшихся каждый год, хватало на оплату текущей деятельности. При стабильной банковской системе и золотом рубле, одной из самых крепких валют в мире, такая схема работала как часы. А вот в 1922-м, когда золотой рубль уже несколько лет как скончался, а от банковских вкладов осталось одно воспоминание, пришлось даже вводить плату за лечение. Представляю, как несознательные граждане тихо хихикали по этому поводу – громко возмущаться уже было чревато. 

Однако самая загадочная деталь фото кроется за стволом раскидистого дерева. Это памятник, который, сколько я себя помню, украшал сквер перед больницей – на снимке видны лишь постамент да кусочек статуи. Подавляющее большинство туляков, в том числе и автор этих строк, были убеждены, что скульптура человека в пиджаке, с внушительной бородой, восседающего в уютном кресле, с книгой в руках, изображает того самого загадочного Семашку. Тем паче что на постаменте не было никакой поясняющей надписи. Каково же было мое изумление, когда из путеводителя по Туле 1973 года издания я узнал, что это памятник русскому физиологу И.П. Павлову. Какое отношение этот выдающийся ученый имел к Туле вообще и к больнице в частности, понять так и не удалось. Такое впечатление, что поступило указание украсить сквер перед больницей, и из числа имевшихся на какой-нибудь фабрике статуй выбрали хоть как-то подходившую по смыслу. Памятник, подобно многим его современникам, был изготовлен из бетона отнюдь не самого высокого качества, что в конечном итоге и определило его судьбу. Однажды в конце 1990-х утренние прохожие заметили, что бородатая фигура пребывает в какой-то странной и непривычной позе, словно бы человеку нехорошо, или же у него свело шею от простуды. Оказалось, что ночью сильно выпившие граждане, видимо, на спор, забрались на постамент и своротили статуе голову набок, слегка повернув ее по горизонтали. Часть шеи при этом просто рассыпалась, и голова великого ученого держалась лишь на ржавой арматуре. Попытки придать скульптуре первоначальный облик успехом не увенчались, и вскоре памятник тихо исчез. Отыскать его следы так и не удалось. А вот кованая решетка, видимая на переднем плане – оригинальная, хотя и сильно траченая временем.

Автор фото – И.Князев.

Вернуться к оглавлению.

Разнятся и даты его постройки: в одних источниках указан 1929-й год, в других 1930-й. Истина, думается, где-то посередине. Горкоммунхоз, он же городской отдел коммунального хозяйства, по-видимому, выступал заказчиком строительства, квартиры в доме действительно предназначались для рабочих, а возводился он скорее всего поэтапно. Постройка по тульским меркам тех времен была весьма масштабной: кирпичные стены, высоченные трехметровые потолки, огромные окна и целых семь подъездов (о ту пору в ходу был термин «парадное», нынче прочно связанный с Петербургом). Кстати, возводили такие дома практически полностью вручную, без каких-либо подъемных кранов, а из механизации использовались в лучшем случае ручные лебедки. Внешне постройка напоминала муравейник из-за хитросплетения лесов, по которым сновало множество рабочих с тачками. В этой роли тогда выступали по большей части крестьяне из окрестных деревень, целью которых было получить рабочую или строительную специальность, осесть в городе и забыть о малой родине как о страшном сне.

В конце 1920-х подобные дома строились во многих городах СССР, что даже было увековечено в стихотворении В.В. Маяковского «Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру», напечатанном в 1928 году. Герой, от лица которого ведется повествование, среди прочих достоинств нового жилья описывает белоснежную ванную, и в конце делает простой вывод: «Себя разглядевши в зеркало вправленное, в рубаху в чистую влазь. Влажу и думаю: – Очень правильная эта, наша, советская власть». В те времена принять ванну после многотрудной смены для простого рабочего было сродни чуду – при старом режиме пролетариям приходилось раз в неделю, по субботам, довольствоваться городскими банями. Предусматривались ли ванные изначальным проектом тульского дома горкоммунхоза, автору этих строк неизвестно. В аналогичных домах, построенных в те же годы на улице Тургеневской, из коммунальных удобств изначально были водоснабжение и канализация. Ванны в таких квартирах появились уже в 1960-х, и располагались они… на кухнях. Тогда же, с появлением в Туле газификации, в обиход вошли привычные моему поколению газовые колонки. До этого горячая вода, если в доме таковая предусматривалась, обычно нагревалась общим для всех квартир котлом в подвале. Топился такой котел углем, и именовали его на американский манер – бойлером.

Огромный дом Горкоммунхоза даже внешне не походил на застройку дореволюционной Тулы. Выстроен он был с явной оглядкой на модный в 1920-е конструктивизм. Окна в доме традиционной прямоугольной формы, однако композиционно они объединены между собой широкими темно-красными полосами, резко выделяющимися на желтом фоне фасада. Такие полосы напоминают ленточные окна – один из характерных признаков конструктивистского стиля. При этом рисунок оконных переплетов (две створки с форточками и над ними три вертикальных прямоугольных стекла) восходит к популярному в начале ХХ столетия стилю модерн. Еще одна характерная для конструктивизма черта – практически полное отсутствие лепных или металлических украшений. При этом фасад дома не плоский, как это нередко бывало в конце 1920-х – объем ему придают выступающие вперед массивные ризалиты, в которых расположены лестничные клетки. Еще одно обращение к прошлому – ступенчатый карниз. В то время такой декор считался старомодным, возвращаться к нему и прочим заимствованным из античности деталям стали только в конце 1930-х, с появлением так называемого сталинского ампира.

На первом этаже дома отчетливо видны большие стеклянные витрины, а выше них – вывески «Булочная». То, что их две, и расположены они по обоим фасадам здания – отсылка к капиталистическим временам, когда продавцу требовалось завлечь покупателя, а без крупной и яркой вывески этого не сделаешь. В конце 1920-х художники, видимо, просто не представляли, как магазинная вывеска может быть маленькой – это же не ларек какой-нибудь. Торговля хлебом просуществовала в этом здании вплоть до начала 1990-х. Отведенное под нее помещение было небольшим, однако на эти скромные квадратные метры, помимо хлебного, удалось впихнуть еще и крохотный бакалейный отдел. Фасованных круп тогда почти не было – все продавалось в развес. На прилавке лежала огромная стопа листов оберточной бумаги, рядом на полу стояли мешки с товаром, в каждом из которых красовался огромный алюминиевый совок, отполированный до зеркального блеска. Продавщицами были обыкновенно дамы монументальных форм, знающие себе цену, с прической по последней моде, на которой множеством шпилек крепилась кружевная шапочка, и обязательно с золотыми серьгами в ушах. Взявши от покупателя кассовый чек, труженица прилавка с размаху накалывала его на особый стальной штырь, сворачивала из листа бумаги огромный кулек, в который высыпала зачерпнутый совком сахар или крупу, укладывала кулек на весы, подсыпала недостающее (а чаще отсыпала чуть-чуть лишнего) и заворачивала упаковку так, что ее можно было нести домой в руках – не просыпалось ни крупинки. Все движения были молниеносными, изящными, точно выверенными за долгие годы – куда там цирковым фокусникам.

В углу таких магазинов частенько пылились контрольные весы, но ими никто не пользовался. Да и какой смысл обвешивать покупателя, много ли выгадаешь на копеечных пшене или перловке (гречка стоила недешево и была дефицитом)? Средством обогащения продавцов в таких магазинах служил нерафинированный сахар-песок, крупный, желтоватого цвета, который стоил, как сейчас помню, 90 копеек за килограмм. Перед тем как пустить его в продажу, мешки с сахаром хранили в подсобке, на деревянных поддонах, подставляя под них тазики с водой. Вода потихоньку испарялась, сахар прекрасно ее впитывал, мешковина помешать этому никак не могла, а полиэтиленовых вкладышей тогда еще не придумали. За месяц такого хранения 50-килограммовый мешок мог ощутимо прибавить в весе, что давало никем не учтенную прибыль, возникшую буквально из воздуха. Тут важно было не перестараться, иначе сахар начинал образовывать комки, а потом и вовсе превращался в монолит, напоминавший сахарные головы из кинофильмов. Знали ли об этом покупатели? Конечно, знали, но возмущались все больше про себя или на кухнях своих квартир. Особенно в конце 1980-х, когда после введения «сухого закона» граждане стали скупать сахар на самогон чуть не тоннами. Пришлось вводить сахарные талоны, которые надо было вначале получить в ЖЭУ, а затем еще отоварить в магазине – и покупателям приходилось брать что дают, дабы не остаться без домашнего компота и варенья.

Вернуться к оглавлению.

Тулякам, не имевшим домашнего телефона (шестьдесят лет назад таковых было подавляющее большинство), для того чтобы позвонить родственнику или знакомому, живущему в другом городе, нужно было приехать в один из таких пунктов. Внутри помещение было достаточно просторным, вдоль одной стены располагался барьер с несколькими застекленными окошечками, вдоль другой – телефонные кабины, посередине – стол со стопочкой бланков на серой бумаге, чернильницами и ручками. На моей памяти ручки были почти такими же, как сегодня, их обязательно привязывали веревочкой, чтобы не потерялись, но чернильницы еще сохранялись, хоть и пустые – шариковые ручки распространились в СССР только с середины 1960-х. Перед разговором заполняли специальный бланк, указав фамилию абонента, его город и номер телефона. Бланк отдавали в окошечко и терпеливо ждали, пока телефонистка дозвонится до нужного номера, и из висящего на стене динамика, затянутого тканью в мелкую клеточку (был такой термин «радиоткань»), раздастся голос, говорящий что-то вроде «Челябинск, вторая кабина». Пройдя в массивную дверь из полированного дерева с толстым стеклом, на котором был нанесен по трафарету номер «2», надо было снять трубку телефона и услышать знакомый голос. Если разговор предполагался долгий, можно было присесть в уголке на крохотной скамеечке. Иногда из динамика слышались фразы гораздо менее приятные – «Москва не отвечает, ждем, снимаем?» или «Воронеж, телефон ответил, абонент отсутствует». Последний вариант был самым обидным – в другом городе дома кто-то есть, но нужного человека нет (для эпохи коммунальных квартир ситуация типичная), так что хоть поговорить не удалось, но деньги все равно заплатишь.

Лично мне довелось бывать на таких переговорах один или два раза в жизни, и более всего запомнился стоявший в кабине массивный черный телефон. Почти такой же, как в конторах или квартирах, только без диска для набора номера – просто черный корпус и тяжеленная эбонитовая трубка с проводом в нитяной оплетке. По окончании разговора за него нужно было заплатить в том же окошечке, получив оторванный по линейке корешок квитанции. Если у абонента в другом городе тоже не было своего телефона, то ситуация усложнялась – на переговорный пункт приходилось ездить два раза. В первый раз назначали дату и время переговоров, которое и сообщали своему визави телеграммой, благо телеграф находился тут же: «Вы приглашаетесь на междугородный разговор с абонентом таким-то из города такого-то, такого-то числа в такое-то время, на переговорный пункт по такому-то адресу». Явившись в назначенное время, каждый участник разговора сообщал об этом своей телефонистке, после чего оба пункта соединялись между собой, и далее все происходило так же, как описано выше. В общем, междугородный телефон был услугой непростой и недешевой, а потому к нему прибегали в редких случаях – поделиться радостью или горем, обсудить событие, о котором не хотелось писать в письме, а то и просто услышать звуки знакомого голоса.

Мы часто вспоминаем наших мам веселый смех,
И боль потерь, и первые победы,
И в трубке телефонной сквозь пургу и треск помех
Родной далекий голос: «Милый, слышишь? Еду!».
Менялась наша жизнь вместе с шириною брюк,
И плечики опять приходят в моду.
А если посмотреть чуть-чуть внимательней вокруг,
То, Боже мой, как изменилось все за годы!

Левее по проспекту Ленина возвышается огромный жилой дом в стиле сталинского ампира, возведенный в конце 1950-х. Правее, перед зданием телеграфа – один из самых старых тульских кинотеатров, открывшийся еще в дореволюционные годы, «Форум» (тульские старожилы почему-то всегда произносили это название с ударением на последнем слоге). В 1954-м он был переименован в «Пионер». А еще правее, перед «Пионером», виден один из осколков застройки улицы Киевской – типичный для дореволюционной Тулы двухэтажный дом. Судя по лепным наличникам и украшениям на карнизах, возведен он был не так уж и давно – не позднее 1880-х – 1890-х. Стоять бы ему еще и сегодня, но в советское время подобная малоэтажная застройка считалась неприличной для главной городской улицы. К моменту съемки жить старому дому оставалось совсем недолго, и свидетельство тому – очень узнаваемый дощатый забор с козырьком в правой части снимка. Такими заборами в советское время ограждали стройплощадки и места сносов. В 1963-м на этом месте появился огромный и абсолютно безликий жилой дом (проспект Ленина, 18), в наши дни метко названный «хрущевкой-переростком».

Но глядя на снимок, на эту шумную летнюю суету, думать о грустном совсем не хочется. На улице Коммунаров зеленеет множество деревьев, граждане спешат по своим делам, иногда останавливаясь, чтобы выпить стакан газировки – тележка с нею видна в левой части кадра. Я еще помню продавщиц в белых куртках, которые ловко орудовали двумя рукоятками, одна из которых управляла подачей собственно газированной воды (стакан – копейка), вторая – сиропа (с сиропом стакан стоил три копейки). Особенно любившие сладкое могли заплатить пять копеек, и тогда добрая тетя набирала в стакан из вертикальных стеклянных трубок аж две порции тягучего яблочного или грушевого сиропа. Такая газировка называлась «с двойным сиропом», и далеко не все мальчишки подозревали о ее существовании.

Однако основное внимание фотографа, привлек, судя по всему, весьма редкий для наших краев автомобиль, который и занял место в центре кадра. Это чехословацкая «Шкода-1201», для начала 1960-х вполне современная – выпускали ее с 1955 года. Иностранные машины, хотя бы и из социалистических стран, попадали в СССР крайне редко. Закупали их небольшим партиями, обычно для нужд каких-то конкретных министерств и ведомств. Изо всего модельного ряда «Шкоды», выпускавшегося в Млада-Болеславе, для СССР выбрали одну-единственную грузопассажирскую модификацию с кузовом «универсал» грузоподъемностью 650 кг. За характерную форму боковин кузова на водительском жаргоне эту машину прозвали «толстушкой». Закупали ее для нужд Министерства торговли, использовали в качестве малотоннажного транспорта для развозки продуктов и промтоваров по магазинам. Мощность мотора составляла всего 40 лошадиных сил, зато и расход топлива даже с полной загрузкой легко укладывался в 10 литров на 100 километров, а бензин о ту пору стоил всего-то 10 копеек за литр. В эксплуатации чешская машина оказалась куда как дешевле отечественной «буханки» (ее выпускали с 1958-го), а тем паче полноценных грузовиков. Конкурировать с ней могли разве что «Москвичи» с кузовами «универсал» и «фургон». Да вот беда – выпускались они в крайне небольших объемах, поскольку мощности МЗМА (Московского завода малолитражных автомобилей) были загружены выпуском легковых машин, в том числе на экспорт. Да, было такое время – «Москвичи» неплохо покупали во всем мире, от Бельгии до Индонезии. Что же касается «Шкод-1201», то за пять лет (1957 – 1961) их в СССР завезли менее 10 тыс. штук, после чего закупки были прекращены. Однако неприхотливая, компактная, надежная и экономичная машинка так полюбилась нашим людям, что некоторые ушлые граждане всеми правдами и неправдами стремились купить списанный экземпляр для личного пользования. Одна такая «Шкода» салатно-зеленого цвета дожила в Туле как минимум до конца 1980-х годов.

Вернуться к оглавлению.

Однако нас, балбесов среднего школьного возраста, влекла в Кремль не только и не столько красивая архитектура. Ходили упорные слухи о тайных камерах в толще стен и башен, о кремлевских подземельях, будто бы уводивших на территорию оружейного завода и далее – насколько хватало фантазии у рассказчика. Нам все казалось, что нужно только пролезть вон в ту нишу в стене, и за углом откроется темный коридор или ржавая дверь. Но увы – все доступные места были давно исследованы, а на то, чтобы попытаться проникнуть в стенную дверь возле башни Ивановских ворот, на высоте примерно трех метров, ни хватало ни духу, ни навыков. Тем не менее, церемония подъема на стены с почти полным их обходом повторялась каждый раз. Почти – потому что в башнях Пятницкой и Водяных ворот проемы были намертво перекрыты мощными сварными решетками. Насмотревшись в кино на викингов и рыцарей, мы представляли, каково было предкам стрелять через бойницы или отбиваться топорами от врагов, лезущих на стену по штурмовым лестницам.

И пытались постичь мы, не знавшие войн,

За воинственный клич принимавшие вой,

Тайну слова «приказ», назначенье границ,

Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

Кстати, в зимнее время подъем на стену даже по обычной кирпичной лестнице превращался в настоящее приключение. К строительству Кремля, как известно, приложили руку итальянцы. У них на родине дожди выпадают куда реже нашего – поэтому сооружением системы водоотвода они не заморачивались. Во всяком случае, к таким выводам пришли архитекторы, осматривавшие тульские стены и башни в далеких 1950-х. После нескольких снегопадов, чередовавшихся с оттепелями, любая лестница в стене представляла собой ледяную плоскость. Точнее, даже не плоскость, а нечто вроде стиральной доски – над поверхностью льда чуть-чуть выступали углы ступеней. Скатиться по такой поверхности можно было быстро, правда, отбив себе сзади все, что можно, а вот подняться… Либо карабкаться, упираясь в углы руками и ногами, либо попытаться залезть на крышу одного из сараев, подходившую вплотную к внутренней стороне стены, и уже с нее забраться на заснеженный и обледеневший боевой ход. Ограждения тогда на нем не было никакого, а бетонная плита, которой он перекрыт, наклонена для лучшего стока воды. Так придумали не итальянцы, а советские реставраторы в 1960-х. Еще одно веселое место было в Никитской башне (это которая выходит на угол Менделеевской и Тургеневской): дверной проем, а сразу за ним – пустота. Один неаккуратный шаг – и ты с высоты второго этажа летишь вниз на каменный пол. Про эту же башню рассказывали (и до сих пор рассказывают) страшилки о том, что когда-то в ней была пыточная камера, а души замученных по вечерам усаживаются тут в кружок и обмениваются новостями.

Заканчивались похождения всегда одинаково: все вокруг становилось серым, на темном небе появлялся тонкий серп луны, на Менделеевской вспыхивали фонари, и сумерки сразу превращались в вечер. Спускались со стены обычно в полной темноте. Как мы ничего себе не сломали – уму непостижимо. Мобильников в те времена не было, за помощью пришлось бы бежать куда-нибудь на Советскую. Возле Кремля в 1980-х не нашлось бы ни одного исправного телефона-автомата – либо диск будет выломан, либо трубка оторвана, либо и то, и другое. Прошмыгнуть в арку – и бегом по переулку домой (благо жил я тогда неподалеку, на Советской), успеть, пока мама с работы не пришла, дабы не было лишних расспросов. Как раз примерно в это время из заводской проходной, что располагалась поблизости от нынешнего памятника чекистам, начинал тянуться рабочий люд. Со стороны «Филипповского» доносился запах свежевыпеченной сдобы, а троллейбусы, отстаивавшиеся на конечной «Площадь Челюскинцев», с завыванием, размешивая колесами снег с песком, устремлялись прочь, развозить граждан по домам.

Вернуться к оглавлению.

В Туле линия, которая шла по бывшей улице Коммунаров, с 1963-го переместилась на улицу Фридриха Энгельса, в те годы тихую, застроенную по большей части типичными для старой Тулы двухэтажными домами «каменный низ – деревянный верх». Впрочем, встречались и каменные двухэтажные, и одноэтажные деревянные постройки. Большинство их сгинули в последние два десятка лет, некоторые и сейчас доживают свой век. Много пассажиров такая застройка дать не могла, зато большой поток создавал политехнический институт, а также новые дома выше Первомайской и в районе улиц Агеева – Оружейной – Мира – Болдина. Даже маршруты, ранее ходившие по Коммунаров, остались прежними: №1 от Московского вокзала, №2 из Заречья, оба – до конечной «Рогожинский поселок», которая находилась на месте нынешней Тульской типографии (проспект Ленина, 109).

На главной же улице Тулы трамвай в 1963 году был заменен весьма модным в те времена троллейбусом. Увлечение этим видом транспорта обычно приписывают Н.С. Хрущеву. Скорее всего, это легенда, хотя первые троллейбусные маршруты появились в Москве в середине 1930-х, когда Никита Сергеевич и вправду занимал видные посты в руководстве Московской области. Так или иначе, но в послевоенном СССР троллейбус рассматривался как оптимальный вид общественного транспорта. По сравнению с тогдашними автобусами он был более быстроходным и экономичным, а по сравнению с трамваями – более вместительным и менее шумным, да к тому же не требовал дорогостоящих рельсовых путей. В 1950-м в СССР было 49 городов с троллейбусом, к 1990-му их количество выросло в четыре раза. Советский Союз был единственным в мире государством, где существовало специализированное предприятие, выпускавшее исключительно троллейбусы – завод имени Урицкого в городе Энгельсе Саратовской области. Существует он и сегодня, хотя нынешние масштабы выпуска не сравнить с временами позднего СССР, когда ежегодно производилось по 1500 «рогатых», часть которых отправлялась на экспорт в страны социалистического блока и в Латинскую Америку.

В начале 1960-х троллейбус появился и в Туле. 3 ноября 1962 г., в преддверии 45-й годовщины Октябрьской революции, в троллейбусном депо на Курковой состоялся торжественный митинг, после которого первые машины вышли на маршруты №1 и №2. Конечная «первого» была названа в честь поселка Куруловка. Его название сегодня забыто, хотя троллейбусное кольцо в северной части улицы Октябрьской сохранилось по сей день. В 1966-м, к 25-летию обороны Тулы, в центре его был установлен памятник артиллеристам в виде гаубицы М-30. Маршрут №2, как и сегодня, начинался возле троллейбусного депо, а второй конечной обоих маршрутов была площадь Челюскинцев. В ноябре 1963-го был открыт маршрут №3, который шел от площади Челюскинцев по проспекту Ленина на юг и заканчивался возле автовокзала. Нынешнее кольцо «станция Южная», которое вначале называлось «Зеленстрой», появилось только в 1969-м.

К сожалению, ни один троллейбус в кадр не попал, хотя я хорошо помню машины модели ЗиУ-5, некогда открывавшие движение в Туле. Монументальные, с огромной крылатой звездой на передке, с панорамными лобовыми стеклами, с двумя дверями, с толстенными и очень мягкими сиденьями… Мне почему-то особенно запомнились их номера. Не маршрутные, а так называемые бортовые, состоявшие из толстенных (сантиметра два, наверное) накладных железных цифр, намертво прикрученных сзади кузова винтами, которые едва угадывались под слоями краски. Еще мне очень нравилась дугообразная лестница на крышу, взобраться по которой втайне мечтал, наверное, каждый тульский школьник. У старых троллейбусов, как и у нынешних, частенько слетали штанги токосъемников, и водителю приходилось, ловко орудуя привязанными к ним канатами, которые в обиходе назывались «вожжами», возвращать их на место. Высшим пилотажем считалось выполнить эту операцию с земли, не поднимаясь на крышу. Еще, говорят, старые троллейбусы сильно бились током, особенно в сырую погоду, но мне это отчего-то не запомнилось. Наверное, оттого, что осенью мне часто приходилось носить резиновые сапоги, зимой – валенки с галошами, да и мама при любом удобном случае старалась подхватить меня под руки и переставить с пола салона на землю. Теперь-то я понимаю, зачем было так делать.

Хоть самого троллейбуса на фото и не видно, но изменения, связанные с его пуском, заметны невооруженным глазом. Посередине улицы больше нет засыпанных щебенкой рельсов – вся проезжая часть от тротуара до тротуара закатана в асфальт. Исчезли высоченные фонарные столбы, на одном из которых, установленном возле кинотеатра, в 1955-м красовались электровторичные часы, показывавшие точное время. Вместо них по краям улицы появились типовые безликие опоры контактной сети – судя по всему, железобетонные. Примерно на уровне окон второго этажа на них устанавливались гнезда для праздничных флагов, а еще выше, на шестиметровой высоте – консоли, к которым на изоляторах подвешивалась троллейбусная контактная сеть. Никакой разметки на проезжей части не наблюдается, что и неудивительно. Обновляли ее в те времена, как и сейчас, раз в году, весной, но тогдашняя краска отличалась куда менее стойкостью, чем нынешняя, да и машин в тогдашней Туле по сравнению с днем сегодняшним почти что и не было.

Здание кинотеатра прошедшие двенадцать лет практически не затронули. На месте лепные буквы названия на фасаде, которых уже не было в 1980-х. В 1960-е «Центральный» считался тульским кинотеатром номер 1 – еще не было ни «Салюта» (он открылся годом позже, в 1968-м), ни «Октября» (он появился и вовсе в 1979-м). Функции премьерного выполнял «Центральный», именно здесь прежде всего показывали различные новинки кинопроката. Прямое тому доказательство – толпа перед входом в кассовый зал. Из трех плакатов, укрепленных на здании, удалось прочесть и определить только два, но зато о каких фильмах они напоминают! В центре фасада, под полуциркульным окном – афиша фильма «Дядюшкин сон», снятого по одноименной повести Ф.М. Достоевского режиссером Константином Воиновым, известного нам по своему предыдущему фильму – бессмертной «Женитьбе Бальзаминова». Что же касается «Дядюшкиного сна», то для того, чтобы отыскать в творчестве угрюмого Федора Михайловича светлые проблески и воплотить их на экране, потребовался недюжинный талант. В прокат фильм вышел в 1966-м и собрал более 10 миллионов билетов – цифра выдающаяся даже по нынешним меркам. Однако куда больше туляков стремилось посмотреть иностранную кинокартину, афиша которой скромно приютилась справа на балконной балюстраде. Венгерская детективная лента «Свет за шторами» вышла в прокат на родине в 1965-м. Рассказывала она о нелегкой, но почетной службе сотрудников венгерской госбезопасности, которым по сюжету предстояло найти и обезвредить шпиона, да не где-нибудь, а в своих собственных рядах. Основную ставку режиссер, судя по отзывам, сделал не на мускулистых торсах и тонких талиях, а на интеллектуальных качествах персонажей. Сегодня такой подход встречается нечасто, а шестьдесят лет назад он имел у советских зрителей огромный успех. Картина, дублированная на студии имени Горького, начала свое победное шествие по советским экранам в марте 1967-го. Несмотря на то, что была она черно-белой, ее посмотрели 23 миллиона человек.

Вернуться к оглавлению.

Проект разрабатывал видный московский архитектор И.А. Иванов-Шиц, для зрителей были созданы все условия вплоть до буфета и курительных комнат, а зал вмещал более 700 зрителей, что для провинции немало. Первоначально «новый театр», как называли его в Туле, своей труппы не имел, и работал так же, как большинство подобных заведений того времени. Главной фигурой был антрепренер – профессия нынче почти забытая, сегодня в ходу термин «продюсер», хотя это далеко не одно и то же. Перед началом сезона он договаривался с собственником об аренде здания, набирал труппу, платил актерам, определял, каким будет репертуар, а в конце сезона подсчитывал барыши – если, конечно, таковые были. Но после того, как в середине 1920-х очередной антрепренер скрылся в неизвестном направлении, прихватив с собою всю выручку и задолжав всем, кому только можно, управление театром мало-помалу приняло привычный нам вид.

Всем было хорошо здание с колоннами и богатой лепниной, выстроенное по столичному проекту на средства Дворянского клуба (которому оно и принадлежало до 1917 года), но к середине ХХ столетия его стало явно недостаточно для растущего города. В конце 1940-х – начале 1950-х в Туле предполагалось построить театр музыкальной комедии. Разработали даже проект, но до его осуществления дело так и не дошло – скорее всего не хватило денег, а точнее, настойчивости руководства области, чтобы выпросить, или, как тогда говорили, «пробить» эти средства в Москве. При Юнаке ситуация изменилась – и в 1964-м начали рыть котлован на месте нынешнего театра.

Перед архитекторами столичного института «Гипротеатр» стояла отнюдь не простая задача. Новый театр должен был стать одной из, как сейчас бы сказали, визитных карточек Тулы, посему возводить его надлежало в центре города. Это же решало и проблему транспортной доступности. Участок должен был быть большим, чтобы уместить на нем здание, отвечавшее самым современным зрительским и техническим требованиям. Наконец, новый театр требовалось органично вписать в существующую застройку. Достоверно неизвестно, сколько времени занял выбор места. В конце концов строить было решено на главной тульской улице – на проспекте Ленина, притом не по «красной линии», а в глубине обширного участка. Под снос, к сожалению, пошло немало старой застройки, но в советские времена к этому относились спокойно. Пожертвовать пришлось и значительной частью одного из двух старейших скверов Тулы – Пушкинского. Два скверика у «присутственных мест» (здания сохранились, ныне их занимают областной суд и колледж культуры; проспект Ленина, 45 и 36) были разбиты еще при царе-батюшке. Установленный в сквере бронзовый бюст Пушкина , отлитый в 1898-м в Питере, после начала стройки уехал к месту временного хранения и претерпел немало мытарств. Довелось ему какое-то время пожить в куче мусора в Кремле, где его отыскали неравнодушные граждане. В 1970-х он был установлен на противоположной стороне проспекта – в Гоголевском сквере, переименованном в Пушкинский, где пребывает и сегодня. Зато перед зданием театра разбили новый сквер, который сегодня, по прошествии полувека, выглядит не хуже прежнего.

Это же размещение позволило весьма органично вписать новое здание из стекла и бетона в существующую застройку, а соседи у него подобрались весьма непростые. С одной стороны – упомянутые уже скромные присутственные места, которые о ту пору были совершенно одинаковыми, какими их и задумал создатель. За Гоголевским сквером – здание бывшего духовного училища (ныне лицей № 1; ул. Пушкинская, 16), выстроенное в строгом классическом стиле. Ниже него – здание бывшей казенной палаты, к тому времени надстроенное двумя этажами (ныне Тульский колледж строительства и отраслевых технологий; проспект Ленина, 43). И наконец, по соседству с будущим театром – красивый, но очень уж тяжеловесный кинотеатр «Центральный». Да простят меня специалисты-архитекторы за вольнодумство, но именно здание новой «драмы» позволило связать все эти разнородные постройки в единую композицию – термина «городское пространство» тогда еще не существовало, хотя это именно оно и есть.

Что же касается собственно театра, то каких только небылиц не рассказывали о нем в 1970-е и 1980-е! И что это будто бы типовой проект – ничего подобного, проект был уникальный, его аналогов на просторах экс-СССР не обнаружено. И что это якобы неудачная работа начинающего зодчего – тоже вранье, архитектору Владилену Красильникову к моменту начла проектирования было хорошо за тридцать, как раз в 1970-м он получил кандидатскую степень, да и его коллега Виктор Шульрихтер тоже был отнюдь не новичком в профессии. Но самая оригинальная слышанная мною байка звучала примерно так: «Вот был я в Свердловске (Челябинске, Мурманске, Горьком, нужное добавить) – так там городская баня такая, как наш драмтеатр!». Тут уж, что называется, без комментариев.

Между тем проект и вправду был смелым, если не сказать – революционным. Архитекторы решили перекрыть все немаленькое здание единой железобетонной плитой, которая не только защищала от осадков, но и входила в состав несущего каркаса. Именно поэтому огромный внутренний объем получился цельным и очень легким, светлым, воздушным, не загроможденным столбами и подпорками. А чего стоит главный вход, который зрительно продолжается вверх расположенной над ним бетонной аркой! На арке смонтирована металлическая скульптурная композиция из фигур четырех античных муз: Мельпомены – покровительницы трагедии, Талии – комедии, Полигимнии – пантомимы и гимна, Терпсихоры – танца. Помню, я в детстве не мог понять, как они крепятся к арке – зрительно скульптуры просто парят в воздухе (и до конца не понял этого по сей день). Композиционно они объединены размещенной под ними широкой лентой, которая, видимо, и воспринимает часть нагрузок. Две средних музы держат в руках прорезную ленту с лаконичной аббревиатурой «ТДТ». У старшего поколения здание получило прозвище «театр с тетками», впрочем, произносившееся беззлобно и с симпатией. За фигурами помещена бетонная стенка, в которой без труда угадывается театральный задник. Это тоже отсылка к античности – в древней Греции театр еще не имел ни занавеса, ни рампы, ни кулис, а вот задник там уже был (изначально он представлял собой палатку, на фоне которой разворачивалось действие, и в ней же переодевались актеры). Даже такой утилитарный элемент, как сценическая коробка, удалось сделать красивым – она ориентирована по сторонам света так, что за счет освещения выглядит объемной, эдаким увеличенным детским кубиком.

В общем, здание получилось уникальным, и даже сегодня, спустя пять с лишним десятков лет, выглядит удивительно цельно и свежо. Смелое конструкторское решение в виде единой железобетонной плиты, правда, сыграло с ним злую шутку – к концу ХХ столетия в ее несущих конструкциях и в поддерживавших ее опорах были обнаружены трещины. Оказалось, однако, что они вполне подлежат ремонту, да и технологии не стоят на месте. В последние годы много говорят о реконструкции здания театра, так что есть надежда, что оно будет служить еще не одному поколению.

Последний штрих в композиции фото – автобус Львовского завода с очень узнаваемой эмблемой «Л» на передке. Такие автобусы с их аэрокосмическим дизайном появились в 1950-е, но выпуск их растянулся на долгие годы. СССР и в этом отношении был уникальной страной. Во всем мире автобусы строятся малыми сериями, по заказам конкретных городов и регионов, а их характеристики могут значительно меняться в зависимости от местных условий. Советский же Союз пытался делать универсальные модели, одинаково пригодные для всех уголков необъятной страны. Такой подход имел массу минусов, но их перевешивал один огромный плюс. За счет больших объемов выпуска себестоимость одного автобуса была низкой, а это, в свою очередь, позволяло снизить себестоимость перевозок и цены на билеты. К 1980-м годам мощности Львовского завода позволяли выпускать до 15 тысяч автобусов в год – масштабы, фантастические для любой страны мира, кроме разве что нынешнего Китая. Запечатленная на фото модификация ЛАЗ-695Е с круглыми колесными арками и с полукруглыми люкарнами на стыке крыши и боковых стенок кузова выпускалась в 1965 – 1969 годах. В Тульской области эти автобусы использовались как пригородные и междугородные, а вот, например, в Ленинграде частенько работали на городских маршрутах, для которых не очень подходили из-за узких дверей. Зато какой у них был мягкий ход и какой особый, присущий только им, утробно урчащий звук мотора, доносившийся со стороны кормы! Ну и что, что в салоне было пыльно, частенько попахивало бензином и выхлопом – зато каким уютным был интерьер, обшитый пластиком белого или салатового цвета, с маленькими плафончиками освещения и с хромированными поручнями сидений. Если за них крепко держаться, то никакие ухабы были не страшны.

Вернуться к оглавлению.

В центральной части многих из них присутствует круглое, прямоугольное, или, в особо заковыристых случаях, ромбовидное в плане свободное пространство, по периметру которого высятся добротные каменные дома – верный признак того, что когда-то именно здесь кипела административная и торговая жизнь. Таковы, например, Александров, Зарайск, Малоярославец, Сапожок, Скопин… Иногда подобных площадей могло быть две, как в Богородске (ныне Ногинск), или даже три, как в Твери. Ну ладно, Тверь в те годы была городом особым – важная станция на императорском маршруте из Петербурга в Москву, опять же, столица водных коммуникаций, которые связывали две столицы. Но главная площадь была предусмотрена даже в уездном, сугубо купеческом городе Белеве, регулярный план которого был утвержден в один год с тульским. Да что там Белев – городу Лихвину Калужской губернии (ныне Чекалин), где к моменту составления регулярного плана в том же 1779-м среди деревянной застройки был один-единственный каменный дом, тоже полагалась главная площадь, остатки которой сохранились и в наши дни.

Возможно, архитектор, составлявший тульский регулярный план 1779 года, не увидел надобности в главной площади по той простой причине, что в самом центре города возвышался старинный Кремль. Огромную по тогдашним меркам территорию внутри каменных стен как раз в екатерининские времена освободили от ветхих построек, а башни украсили роскошными железными куполами на деревянных каркасах. Опять же, в XVIII веке именно через Кремль шла дорога из Москвы на Крапивну, Одоев и далее на Киев. Не исключено, что функции главной административной площади в Туле должно было выполнять пространство перед зданиями присутственных мест (ныне здания областного суда и колледжа искусств; проспект Ленина, 45 и 36). Сквер здесь появился далеко не сразу – первый известный автору план, на котором он обозначен, относится к 1824 г. В общем, истины о том, чем же именно был продиктован такой вариант планировки, почему архитекторы решили так, а не иначе, мы, скорее всего, не узнаем никогда.

Но вернемся к дому Ермолаева-Зверева. Какой именно изначально была его внутренняя планировка, достоверно неизвестно. Можно лишь предположить, что выстроен он был по типовым для доходных домов лекалам: высокие потолки, в третьем этаже квартиры подешевле (по меркам центра, конечно!), во втором – подороже. В первом этаже помещались всевозможные магазины и конторы. После 1917 года место квартир заняли кабинеты совслужащих – в бывшем доходном доме разместился губернский исполнительный комитет. Органы губернской, а впоследствии областной исполнительной власти занимали здание вплоть до середины 1980-х. В 1959-м в нескольких комнатах на первом этаже удалось разместить коллекцию Тульского музея оружия – разумеется, не всю, а лишь малую ее часть. Решение о предоставлении музею здания Богоявленского собора было принято в 1967-м, но его реализация растянулась на добрых два десятка лет. Лишь после того, как музей перебрался на территорию Кремля, а исполком – в свежевыстроенный «белый дом», появилась возможность снести этот последний островок некогда большого, богатого и интересного квартала старой Тулы, ныне сохранившегося только на фотографиях.

Справа от дома Ермолаева-Зверева хорошо виден хорошо знакомый моему поколению дощатый забор. Именно такими заборами, выкрашенными почему-то в бледно-зеленый цвет, в советской Туле обычно ограждали места сносов. На торцевой стене виден след от соседнего двухэтажного дома, уже отправившегося под бульдозер. Где-то поблизости должен был оканчиваться переулок, некогда деливший квартал на месте нынешнего «белого дома» пополам. Шел он от Спасо-Преображенского собора по направлению к Спасской башне, и изначально назывался Спасским, а после сноса собора в 1934 году был назван Шурдуковским в честь тульского рабочего, одного из участников установления Советской власти в Туле Михаила Федоровича Шурдукова. Перед Преображенской церковью, которую легко узнать по колоннаде и «петербургскому» куполу, виден каменный двухэтажный дом, на углу которого просматривается балкон с кованой решеткой в стиле модерн. Полвека назад в Туле было несколько таких домов, а сейчас, пожалуй, сохранился всего один – в начале улицы Металлистов, рядом с колледжем.

На снимке хорошо видна контактная сеть троллейбуса, движение которого от площади Челюскинцев в южную часть города, до Зеленстроя, было открыто в 1963-м. Изначально медленные, неповоротливые троллейбусы шли по Менделеевской, сворачивали направо на проспект Ленина и пересекали Советскую по прямой, не мешая ни автобусу, ни трамваю. В начале 1980-х, когда головная часть проспекта превратилась в площадь Ленина, схему движения пришлось изменить. С тех пор и по сей день немалый поток автомобилей и общественного транспорта вынужден двигаться по Советской с поворотом направо возле «пьяного угла». Да-да, первые пробки в Туле стали появляться именно в начале 1980-х, и именно на пересечении Советской и проспекта Ленина – при том, что машин в городе тогда было, наверное, раз в двадцать меньше, чем сегодня. Эта схема движения мыслилась как временная, но прошло уже почти полвека, а воз, как говорится, и ныне там. Бороться с пробками в центре предполагалось путем создания полуколец для скоростного движения транспорта и строительства еще одного моста через Упу, но эти планы так и не были реализованы. На память о них остались лишь огромной ширины улицы Лейтейзена и Фрунзе, правые полосы на которых уже лет пятнадцать используются в качестве парковки для легковых машин.

Автор фото – Вячеслав Малахов.

Вернуться к оглавлению.

При разработке регулярного плана 1779 года на месте старых стен проложили широкую улицу с многообещающим названием «Посольская». Подобные архитектурные решения часто встречаются в старых городах Европы. Интересно, что, например, указ императора Священной Римской империи Иосифа II о ликвидации городских стен и укреплений в городах тогдашних Австрийских Нидерландов, то бишь нынешних Бельгии и Голландии, последовал в 1782 году, когда Тула, Белев и многие иные российские города уже вовсю перестраивались по новой моде. Для полноты картины надо отметить, что с «римским кесарем» Иосифом императрица Екатерина состояла в оживленной переписке, а в 1781 году и вовсе заключила военный союз, просуществовавший до конца XVIII столетия. В столице же Второй империи, в Вене, каменные стены и бастионы вокруг центра просуществовали на целый век дольше, до 1860-х, когда на их месте было проложено знаменитое кольцо широких улиц-бульваров – Рингштрассе. Кстати, Ринг, как называют его коренные венцы, роднит с нашей Советской то, что на самом деле это не кольцо, а полукольцо, только роль реки Упы, некогда прикрывавшей город с тыла, в Вене играет Донауканал – один из рукавов Дуная.

Так же, как и на венском Ринге, по Советской ходит трамвай – здесь он появился в 1927-м, с момента своего открытия, и маршрут № 1 пролегал от Курского вокзала до Толстовской заставы по улицам Красноармейской, Советской и Коммунаров. В 1929-м открылась линия трамвая по улицам Советской и Октябрьской в Заречье, целиком же трамвайное полукольцо было завершено в 1930-м, с открытием маршрута № 3 до поселка Кирова. До этого Советская улица упиралась в здание Троицкой церкви, справа от которой располагалась Тульская духовная консистория (в советской время – Управление ГАИ; ул. Советская, 110), а слева – здание гимназии, которое ныне занимает городское управление образования (ул. Советская, 73). Для того, чтобы вывести трамвайные пути на только что построенный Чулковский мост, в 1928-м сломали колокольню, а в 1930-м снесли и само здание храма – между прочим, одно из старейших в Туле. Первая каменная церковь на этом месте появилась в 1738-м, впоследствии она неоднократно перестраивалась. Будь храм цел, сегодня он располагался бы с левой (если смотреть от Советской) стороны нового Чулковского моста. Долгое время здесь был пустырь. В 2009-м тут была заложена памятная капсула, а в 2014-м – первый камень в фундамент нового здания Тульского областного суда, но по сей день его строительство так и не началось.

Не пощадило время и  старую застройку, которую можно рассмотреть на заднем плане в левой части снимка. Когда-то здесь, на месте городского концертного зала, сквера и автостоянки, располагались несколько кварталов, возникших еще в XVIII веке. Среди одно- и двухэтажных каменных домов высилась каланча 2-й полицейской части. К зоне ее ответственности относилась часть исторического центра Тулы, находившаяся к северу от Упы и к западу от улицы Киевской. Судя по немногочисленным историческим  фото, здание в классическом стиле было возведено задолго до появления при Николае I типовых проектов пожарно-полицейских домов. К сожалению, каких-либо сведений о его архитектуре и времени постройки пока не обнаружено. В советское время, по преемственности, в здании находилось отделение милиции, а впоследствии – районный отдел внутренних дел. Каланчи старинный «казенный дом» лишился, видимо, в 1930-е.

До революции в этих кварталах было, как говорится, все, что нужно для жизни – магазины, конторы, лечебницы… Была и своя церковь – храм в честь иконы Божией Матери «Боголюбская», который в народе по сей день называют «Флора и Лавра», по одному из приделов. Это тоже одна из самых старых церквей в Туле: деревянный храм здесь был выстроен в XVII веке, а каменный – не позднее 1710 года. Существующее ныне здание в стиле петербургского барокко закончили в 1796-м, колокольню (похожую на колокольню Успенского собора в Кремле) – в 1830-м. На снимке можно рассмотреть оголенные ребра каркаса купола храма: листы с него, видимо, ободрали еще в 1930-х, когда здание было передано оружейному заводу для размещения в ней заводской столовой. Сносить его по каким-то причинам не стали, ограничились лишь разборкой колокольни. Возможно, храм спасло заключение Главнауки о том, что он является архитектурным памятником XVIII столетия. Впрочем, известна масса случаев, когда подобные бумаги не играли никакой роли, и старинные здания отправлялись под снос. В 1980-е двери церкви были распахнуты настежь, внутри гулял ветер, а купол по-прежнему представлял собой каркас без обшивки. Храм привели в порядок только к началу 1990-х., но о восстановлении колокольни речь пока не идет.

Не сохранилось и еще одно здание, которое, будь оно цело, попало бы в кадр – Николо-Часовенская церковь. Выстроена она была в 1804 г. на Посольской улице, близ Денисовского переулка, на месте существовавшей ранее часовни (отсюда и название). Сведения о ней крайне скудны, а фото, где она запечатлена, можно пересчитать по пальцам. Здание представляло собой типичный для храмов XIX столетия восьмерик на четверике, оно неоднократно перестраивалось. В некоторых источниках упоминается о колодце под часовней, известном «с летописных времен». Снесли храм в 1930-е, а запечатленный на фото пятиэтажный дом был построен уже после Великой Отечественной, в 1959-м. По-видимому, тогда же, в 1950-х, была уничтожена старая двухэтажная застройка напротив перекрестка Советской и Красноармейской – след от одного из домов мы можем видеть на торцевой стене многострадального здания бывшей женской гимназии. Для Тулы это нечастый пример дома постройки середины XIX столетия, со скромной башенкой, которую лишь условно можно назвать псевдоготической. Такой элемент был очень популярен в 1850-е и 1860-е. На рубеже XIX и ХХ веков здание было надстроено третьим этажом, как именно оно выглядело ранее, достоверно неизвестно.

Что же касается пятиэтажки, которую мы видим на переднем плане снимка, то моему поколению она известна под названием «Дом обуви». Когда-то так называлась и ближайшая к ней остановка троллейбуса. Дом представляет собой частый образчик провинциальной архитектуры второй половины 1950-х. Этажи со второго по пятый – жилые, облицованные кирпичом кофейного цвета, с низенькими потолками, смежными комнатами и совмещенными санузлами. Первый этаж предназначен для размещения магазина и отмечен несколькими «последними выдохами» эпохи излишеств: оштукатурен, покрыт рустовкой, а арка, ведущая во двор, имеет полукруглое завершение. Видимо, для тогдашних архитекторов еще было немыслимо выставить на одну из главных улиц городского центра типовое, ничем не украшенное страшилище. Кстати, боковое крыло того же дома, выходящее на Денисовский переулок, не было покрыто ни облицовкой, ни штукатуркой – с первого этажа по пятый голый кирпич мерзкого оранжевого цвета. Нынешний красный цвет оно приобрело уже в XXI веке. Благодаря этому фото мы можем видеть, что изначально для магазина были спроектированы узкие вертикальные витрины – такой рисунок остекления торговых объектов был популярен еще в довоенные годы. В 1980-х, когда в доме размещался обувной магазин, там уже были обычные советские витрины из больших, почти квадратных, стекол. Появились они, по-видимому, в начале 1970-х. Нынешнему огромному остеклению, отобравшему у пешеходов часть тротуара, нет и пятнадцати лет, а его инициатор, крупная торговая сеть, благополучно обанкротилась.

И еще один маленький штрих – расположение трамвайной остановки. На фото четко видно, что она находится напротив здания бывшей гимназии – об этом свидетельствует табличка, подвешенная к растяжкам контактной сети. В те годы не существовало линии по улице Коминтерна, и трамваи в сторону Московского вокзала ходили так же, как в 1927-м – посередине улицы Красноармейской, еще не ставшей проспектом. В том числе и трамваи маршрута № 6, который в те годы связывал Заречье с Московским вокзалом, и вот ему-то сразу за остановкой нужно было повернуть направо. Ближе к фотографу – состав из вагонов КТМ-1 и КТП-1, работавших в Туле с конца 1940-х до начала 1970-х. Выглядели они очень привлекательно: низ темно-красный, верх светло-желтый, единственная фара на передке кузова обрамлена хромированным сиянием в форме пятиконечной звезды, бампера – тоже хромированные. Далее виден поезд из двух стареньких вагонов – моторного Х (такие вагоны некогда открывали движение в Туле) и прицепного М.

Вернуться к оглавлению.

В 1885 году братья Василий и Петр Постниковы открыли на первом этаже дома так называемый «ренсковый погреб». В начале XIX века в России так называли магазины, где продавались рейнские вина, позже – места продажи заграничного спиртного, а к концу XIX столетия – любые заведения, торговавшие вином на вынос. Для открытия погреба потребовалось специальное разрешение городских властей, поскольку всего в 40 саженях (чуть более чем в 80 метрах) находился Спасо-Преображенский храм. Впрочем, особого нарушения гласные Тульской городской думы в этом не усмотрели – стоили заграничные вина недешево, а потому и покупатели относились исключительно к «чистой» публике. Винная торговля в доме братьев Постниковых просуществовала недолго – к середине 1890-х они сосредоточились на аренде и выдаче денег взаймы под проценты. Петр скончался в 1898-м, и в том же году Василий, не имевший наследников, продал здание на углу Киевской и Посольской за немалые по тем временам деньги – 140 тысяч рублей – для нужд городского управления. Возможно, отцы города рассчитывали вернуть часть этих денег за счет сдачи в аренду торговых помещений на первом этаже – магазины размещались в здании вплоть до его сноса в 1970-е годы.

В советское же время «пьяным углом», как известно, называли место возле двухэтажного дома, который ныне числится под номером 60 по улице Советской и 12 по проспекту Ленина, а на фото расположен в левой части. На фото отлично видна причина: над высокими витринами первого этажа четко читается часть надписи «ПРОДУКТЫ», а ближе к углу и того конкретнее – «ВИНО». Я еще застал аналогичные простецкие вывески «Пиво», «Водка», «Хлеб» и тому подобные. Вспоминая их, просто диву даешься, сколь же бесхитростны были предки, жившие в аскетичные послевоенные годы и называвшие вещи своими именами. Это потом уже, в эпоху развитого социализма, все забегаловки переименовали в «Кафе такое-то» или в «Пельменные», пивнушки – в «Пиво-воды». Апофеозом стали, конечно, безликие «Штучные отделы» в гастрономах и универсамах, на вывеске которых красовалась стилизованная трубка и табачный лист. По официальной версии, делалось это для борьбы с алкоголизмом. Однако народ не обманешь, и простые граждане за словом в карман не лезли:

У павильона «Пиво-воды»

Стоял советский постовой.

Он вышел родом из народа –

Как говорится, парень свой.

Ему хотелось очень выпить,

Ему хотелось закусить…

Не помню уже, был ли милицейский пост на «пьяном углу». Граждане, несмотря на название, вели себя прилично – центр города как-никак, люди смотрят. Кстати, помимо магазина на углу, поблизости был еще один продуктовый – рядом с «Филипповским», и там тоже имелся винный отдел. Взявши (спиртное именно «брали», а не покупали) вожделенную поллитровку с наклейкой «Русская», «Московская» или «Пшеничная» и засунув ее во внутренний карман пиджака, отправлялись для распития куда-нибудь в укромное местечко. Тогда в центре Тулы было множество тихих уютных двориков, где встречались сухие бревна, на которых так удобно было сидеть, а иной раз попадались даже лавочки и столики. Как тут не вспомнить классическую песенку про Никиту Сергеевича?

А главное, за что Звезду Героя?

Ему вообще не надо бы давать!

Он нашу водку сделал дорогою

И на троих ее заставил распивать.

В 1950-х бутылка самой дешевой водки стоила чуть больше 21 рубля, и так как поллитра на одного многовато, для того, чтобы выпить, обычно собирались по двое. В ходе реформы 1961-го 21 рубль превратился в 2 рубля с копейками. Однако практически параллельно с денежной реформой подорожала и водка – теперь она стала стоить 2 рубля 87 копеек. Тогда-то и возникла классическая формула «на троих»: собирались трое желающих, каждый вносил в общий котел по рублю, и младшего по возрасту отправляли за бутылкой. На оставшиеся копейки можно было купить очень популярный в народе дешевенький плавленый сырок. Ну, а потом с ценой на водку начались, что называется, этапы большого пути: 3-62, 4-13, 9-10 и далее до бесконечности.

Выпивали рабочие и инженеры после окончания смены обычно тихо и вдумчиво, без воплей, без драк и вообще не привлекая к себе излишнего внимания. Потом неспешно закуривали и отправлялись по домам. Местные жители обычно не препятствовали – сегодня, как говорится, ты, а завтра я. В благодарность им обычно оставляли пустую посуду, сдать которую можно было в магазине на том же «пьяном углу». В 1960-х и 1970-х за водочную бутылку емкостью 0,5 литра давали 12 копеек, с 1981-го – 20 копеек. У нас, школьников, найти пустую стеклотару считалось большой удачей: за двугривенный можно было купить либо аж четыре пирожка с повидлом, либо два «цитрусовых» мороженых. Однако обычно поступали проще: по соседству, в «Филипповском», покупали вкуснейший, ароматный, еще теплый черный хлеб, и в момент съедали всю буханку, по-братски разломив ее на части. Вот это было истинное наслаждение! Особенно мне нравилось, когда к нижней части хлеба прилипал черный уголек. Нынешний черный хлеб с тогдашним даже сравнивать неловко. Запивали бесплатной водой из колонки, которые в центре тогдашней Тулы тоже были чуть не на каждом углу. Управлялись с этим хитрым агрегатом обычно вдвоем: один нажимал на тугой рычаг, другой старался поймать ртом тугую холодную и вкусную струю так, чтоб не забрызгаться, затем менялись местами. Потом расходились по домам готовить уроки, а ближе к вечеру на те же бревна и лавки вновь приходило старшее поколение.

«Пьяный угол» во все времена был бойким местом – мимо него всегда спешило по делам множество народа, особенно тех, кто жил в центре, а работал где-нибудь в Пролетарском районе. На снимке хорошо видны целых два ящика для уличной торговли – один под мороженое, а второй, скорее всего, под пирожки. Продавцов возле ящиков уже не видно – видимо, к вечеру все распродали. Возле стены магазина примостилась то ли тележка с газировкой, то ли развал с овощами-фруктами, и вот там-то торговля в самом разгаре. Слева от торговой точки виден вход в подвальный этаж, куда спускались по узкой крутой лестнице. Не знаю, что в нем было в 1960-х, а на моей памяти там помещался овощной магазин. Причем цоколем его помещение назвать язык не поворачивался – это был настоящий дореволюционный сводчатый подвал, где работали сразу несколько прилавков. В часы пик, особенно зимой, там было не протолкнуться.

В центре тогдашней Тулы уличное движение можно было назвать оживленным, во всяком случае по меркам 1960-х. Правда, как мы видим, состояло оно главным образом из пешеходов, которые обтекают со всех сторон остановившуюся перед светофором «Волгу». Не случайно на бывшем доме Постниковых разместили аншлаг, призывающий соблюдать правила дорожного движения. Трамвайная остановка в те годы находилась перед самым светофором – на растяжках контактной сети висит табличка с номерами маршрутов. Кроме нее, на тех же оттяжках видна табличка «Стрелка-автомат». Шесть с лишним десятков лет назад вагоновожатому, чтобы перевести стрелку, не обязательно было выходить из кабины и орудовать ломиком, как это происходит сегодня. Еще одна интересная деталь – знак, запрещающий поворот направо на Советскую с улицы Коммунаров. Видимо, основной маршрут автотранспорта в Пролетарский район тогда пролегал по Коммунаров прямо, затем направо на Менделеевскую и оттуда через Советскую на старый Чулковский мост. Однако сразу за Советской просматривается знак, запрещающий грузовое движение – вероятно, грузовики должны были двигаться по улицам Тургеневской и Жуковского, с поворотом на Советскую (до недавнего времени обе этих улицы были с двухсторонним движением). Вдали, ближе к Кремлю, видны огромный по меркам тогдашней Тулы дом Ермолаева-Зверева и краешек здания областной библиотеки (ныне здание Музея самоваров).

Вернуться к оглавлению.

В 1993-м на старинной стене темного кирпича появилась мемориальная доска с надписью: «В этом здании 23 декабря 1893 года начала работать первая в г. Туле Рождественская водопроводная насосная станция производительностью в 300 тысяч ведер в сутки, положившая начало городского водопровода». Если мерить в привычных нам единицах, тульская водопроводная сеть при открытии могла ежесуточно подавать потребителям 3,7 тысячи кубометров воды. Четверть века спустя, в 1915-м, этот объем увеличился до 4,2 тысячи кубометров. Каждый из 130 тысяч жителей тогдашней Тулы, таким образом, довольствовался 32 литрами в сутки на все про все – от питья чая и кофе до бани и стирки. Впрочем, в эту цифру входило и потребление воды заводами, которые получали ее из общей сети. К началу ХХ века в Туле действовало 17 водоразборных будок. На моей памяти их осталось всего четыре, причем несмотря на то, что все они к тому времени давным-давно использовались под жилье, старшее поколение упорно продолжало называть их на дореволюционный манер «бассейнами».

Улица, давшая название насосной станции, сегодня носит имя Карла Маркса, а в начале ХХ века она именовалась Рождественской по церкви Рождества Христова, которая хорошо видна на заднем плане снимка, левее трубы. Деревянный храм стоял здесь еще в XVII веке, когда нынешнее Чулково было селом Рождественским. Позже территория села была приписана к оружейному заводу и превратилась в городскую слободу, получившую свое название по фамилии стольника Клементия Чулкова, в начале XVIII века занимавшего должность комиссара Тульского оружейного двора. О своих неустанных хлопотах по увеличению выпуска оружия он рапортовал царю-батюшке так: «каждого дня человек по десяти бью батоги, приборщиков и замочников на оружейном дворе зело понуждаю, не только что дни, но и ночи спать не даю». Пробыл на своем посту талантливый руководитель недолго и через несколько лет был, как тогда выражались, отставлен от должности (злые языки утверждали, что он не брезговал взятками), а название слободы осталось на века.
Когда именно был возведен дошедший до нас каменный храм, или, как его еще называли, «Христорождественская церковь, что в Чулковой слободе», достоверно не установлено. В литературе можно встретить утверждения, что он был заложен то ли Никитой Демидовым, то ли его сыном Акинфием, но, скорее всего, это просто-напросто городские легенды. Хотя старый завод Демидовых находился неподалеку, о чем нам до сих пор напоминает название «Демидовская плотина», знаменитые оружейники вкладывали средства в строительство и отделку другого храма – того, что по сей день высится возле нового здания Тульского музея оружия и в просторечии именуется «церковью Николы Зарецкого». Где-то поблизости от того храма некогда и был погребен Никита Демидов (еще в позапрошлом веке место его захоронения было утеряно). Что же касается храма Рождества Христова в Чулковской слободе, то мы можем достоверно утверждать одно: он уже обозначен на одной из самых старых карт Тулы, выполненной в 1742 году. С течением времени здание неоднократно расширялось и перестраивалось. Уникальным для нашего города шестиколонным портиком оно обзавелось, судя по всему, в начале XIX столетия. Еще один нетипичный для дореволюционной Тулы элемент – верхняя часть колокольни в виде восьмерика с высоким шпилем – и вовсе появился лишь в 1867-м как дань тогдашней моде на все псевдоевропейское. Оригинальное навершие до наших дней не дошло и было воссоздано лишь в XXI веке. Закрыт храм был перед самой Великой Отечественной, в 1940-м, позднее в нем располагались склады Тульской областной филармонии. Статус памятника архитектуры он получил только в 1991-м, а в 2012-м был передан верующим.
В центре фото на правом берегу хорошо видны остатки верхней плотины – малая часть развитой системы гидротехнических сооружений Тульского оружейного завода. К концу XIX века его станки и машины приводились в движение от паровых машин и, частично, электрических моторов, но следы старинных плотин, каналов и водоспусков еще долгие годы напоминали о былом. Предположительно, это же сооружение служило одним из устоев для чуда русской инженерной мысли времен Николая I – так называемого цепного моста, возведенного в 1843-м и соединившего завод с Чулковской слободой. Мост, предназначавшийся исключительно для пегшеходов, выглядел весьма легким и изящным, но век его, к сожалению, оказался недолог. В 1862-м мост сильно пострадал от бури, в 1863-м был разработан проект его восстановления, но удалось ли его осуществить – неизвестно. Не позднее 1870-х чудо-мост был разобран, к началу ХХ века от него остались лишь каменные устои с остатками чугунных столбов. Вопрос о строительстве нового моста в Чулково поднимался не раз, к его решению даже успел приложить руку гений отечественного мостостроения инженер-путеец Н.А. Белелюбский. Тот самый, который после возведения Эйфелевой башни заявил, что в построенном им Сызранском мосту столько же железа, сколько и в творении Гюстава Эйфеля. К лету 1914 года разработанный Белелюбским проект поступил в Тульскую городскую управу, но его реализации помешала мировая война. Капитальный мост, соединивший городскую сторону и Чулково, появился только в 1931-м, одновременно с открытием трамвайной линии в Пролетарский район. К 1970-м он обветшал и был заменен открытым в 1974-м новым Чулковским мостом, существующим и поныне.

Недалеко от места, где сейчас высятся быки старого Чулковского моста, фотограф запечатлел еще одну тульскую достопримечательность начала ХХ века – лодочную станцию. Ну то есть станцией она, скорее всего, не называлась, а просто некий предприимчивый господин открыл на левом берегу сдачу лодок напрокат. Казалось бы, в старой России было множество прибрежных городов с развитым судоходством – от Ревеля и Петербурга до Нижнего и Астрахани, но нигде, ни в одном музее я не встречал подобного снимка. Это единственное известное мне историческое фото, на котором можно подробно рассмотреть, как выглядели такие – прокатные – лодки. Судя по единообразному виду, закуплены они оптом, и произведены, скорее всего, далеко от Тулы – может быть, на Волге, а может, и в Финляндии. В общем, там, где есть дешевый лес и много воды. В начале ХХ века практически любой груз можно было доставить по железной дороге в любую точку империи за умеренные деньги, а таких лодок в товарный вагон войдет довольно много.

К услугам пассажиров – полукруглая скамья в корме, снабженная спинкой с изящными балясинами. Для любителей гребли предназначены две пары поперечных скамеек (по-морскому – банок), каждая из них снабжена парой уключин. Грести вдвоем синхронно – немалое искусство, но поворачивать при помощи весел двум гребцам еще сложнее. Не беда – крохотное суденышко оборудовано самым настоящим рулем с пером точно такой же формы, как на больших судах. Руль снабжен поперечной тягой, которая приводится в действие двумя веревками. Править им могла как барышня, уютно расположившаяся на корме, так и восседающий на носу юноша в фуражке-капитанке. Несмотря на небольшие размеры и игрушечный вид, такая лодка, как видно по фотографии, могла вместить шесть человек, и им отнюдь не было тесно. И хотя предназначена она явно для прудов и рек, а не морей, при взгляде на снимок мне сразу вспомнилась старая песня, не теряющая популярности и сегодня.

Окрасился месяц багрянцем,
Где волны бушуют у скал.
«Поедем, красотка, кататься,
Давно я тебя поджидал».
«Я еду с тобою охотно,
Я волны морские люблю.
Дай парусу полную волю,
Сама же я сяду к рулю».

Песня о попранной любви, от которой, как известно, один шаг до ненависти, давным-давно считается народной. Канонического текста нет – исполняют кто во что горазд. Мрачная, в соответствии с законами жанра, концовка может быть разной – то девушка убивает бывшего возлюбленного острым кинжалом, а то просто они оба тонут в морской пучине. Текст написал в 1828 году немецкий ученый и поэт А. фон Шамиссо, а на русский его перевел некогда очень популярный, а ныне прочно забытый «король рифм» Д.Д. Минаев. Про него говорили, что он способен с потрясающей быстротой зарифмовать любой текст. Перевод немецкого романтического стихотворения был впервые напечатан по-русски в 1884-м и с тех пор зажил самостоятельной жизнью. Несколько позже один из его вариантов положил на музыку Я.Ф. Пригожий, легендарный пианист, композитор и аранжировщик, оставивший на память потомкам множество песен и романсов – от «Пара гнедых, запряженных с зарею» до «Мой костер в тумане светит». Песня про бурное море обладала всеми признаками жанра жестокого романса – простой текст с трагичной концовкой, немудреная музыка, и видимо, поэтому пережила своих создателей на долгие годы. В моей памяти навсегда останется ее запись на пластинке в исполнении великой Лидии Руслановой или, как ласково называла ее моя покойная бабушка, Русланихи. Клавдию Шульженко она, помнится, на дух не переносила, а вот Русланову обожала. Пластинка была еще та, тяжеленная и хрупкая, не виниловая, а из шеллака, который блестел совершенно особым, ни с чем не сравнимым блеском. Слушали ее на скорости 78 оборотов в минуту, и хотя была она порядком заезженной, после первых звуков могучего голоса хотелось прильнуть к затянутому серой тканью динамику. И даже расцветка этикетки мне запомнилась – красная с ярко-желтым, цвета кровавой луны. Тогда еще не знали слова «дизайн», но отлично понимали, насколько это важная вещь.

Вернуться к оглавлению.

На конкурс были представлены три анонимных (таково было одно из его условий) проекта, выполненных столичными архитекторами, но ни один из них не заинтересовал заказчика. Представители тульского дворянства решили попытать счастья в Первопрестольной и в конце концов остановили свой выбор на проекте московского архитектора И.А. Иванова-Шица, главы строительного отдела Московской городской управы. Будучи признанным мастером, он умело сочетал в своем творчестве элементы неоклассики и популярного в начале ХХ века модерна. Кстати, у тульского театра в Москве есть близкий родственник – здание Купеческого клуба (ул. Большая Дмитровка, 6), построенное по проекту Иванова-Шица чуть ранее, в 1908-м. С 1927-го в нём размещался ТРАМ (Театр рабочей молодежи), в 1938-м переименованный в Театр имени Ленинского Комсомола, в наши дни известный как «Ленком». Хотя композиционно здания сильно различаются (прежде всего потому, что московское купечество могло себе позволить приобрести участок гораздо большей площади, нежели тульское дворянство), близкое родство их не вызывает сомнений. А вот со зданием одного из корпусов нынешнего РГГУ, выстроенным тем же Ивановым-Шицем в 1912-м для Московского городского народного университета имени Шанявского, тульский театр роднят не только узнаваемые полуколонны с ионическими капителями, но и рисунок лепных львиных морд, которыми украшены замковые камни окон второго этажа. Впрочем, эти морды стали притчей во языцех еще сто лет назад, так что их даже увековечили Илья Ильф и Евгений Петров в своем бессмертном романе «Двенадцать стульев»:

«Дом № 7 по Перелешинскому переулку не принадлежал к лучшим зданиям Старгорода. Два его этажа, построенные в стиле Второй империи, были украшены побитыми львиными мордами, необыкновенно похожими на лицо известного в свое время писателя Арцыбашева. Арцыбашевских ликов было ровно восемь, по числу окон, выходящих в переулок. Помещались эти львиные хари в оконных ключах».

Категоричность суждений мы оставим на совести классиков, которые за десять с небольшим лет совместной работы успели высмеять, пожалуй, все характерные черты быта старой России. Для полноты картины заметим, что творчество писателя и драматурга М. П. Арцыбашева (1878–1927) в 1920-х считалось квинтэссенцией эпатажа и дурного вкуса, а посему упоминание о нем вызывало у советского читателя вполне определенную реакцию. Скандальную славу Михаил Петрович приобрел в 1907 году, после публикации романа «Санин», который современники характеризовали не иначе как «порнографический». Простор для подобного рода сочинений был открыт императорским манифестом 17 октября 1905 года, провозгласившим свободу совести, собраний и союзов, а заодно урезавшим полномочия официальной цензуры. В самом начале 1990-х среди множества репринтных изданий, хлынувших на книжный рынок, было и это произведение, и я, много о нем слышавший, естественно, его приобрел и даже попытался прочесть. Насколько же неиспорченным было русское общество начала ХХ столетия! В современных печатных СМИ, не говоря уж о Всемирной Паутине, можно встретить гораздо худшую похабщину, ничем не прикрытую. В «Санине» же «порнографическая» составляющая сводится к эпизодам вроде того, когда два великовозрастных недоумка обсуждают прелести девушки, неосторожно ставшей против солнца, так, что освещение подчеркнуло ее фигуру, да к репликам пьяниц и картежников о поведении женщин, как падших, так и порядочных. Персонажи, конечно, противные, по прочтении кажется, что в тогдашней России было, как в песне поется, «мерзко все, безнравственно и лживо, декаданс, бордель, бардак, бедлам». Тем не менее, на порнографию в современном понимании этого слова творчество Арцыбашева похоже примерно так же, как лягушка-бык на молодого быка.

Ниже здания дворянского клуба виден другой замечательный памятник тульской архитектуры – здание городского полицейского управления (сохранилось; проспект Ленина, 49). В обиходной речи конца XIX – начала ХХ столетий такие строения называли очень выразительно – казенный дом (тот самый, который предвещает дальнюю дорогу и пустые хлопоты, о котором поется в песнях и говорится в гаданиях). Типовая для российских городов структура полиции окончательно сложилась в первой четверти XIX века. В каждом губернском городе было городское полицейское управление, которое возглавлял полицмейстер. Управлению подчинялись полицейские части, или просто части. Их в Туле было четыре, условно их называли 1-й и 2-й городскими, Зареченской и Чулковской, но в документах того времени они обычно именуются по номерам, с 1-й по 4-ю. Здания двух из них сохранились, хотя и в перестроенном виде (ул. Советская, 124 и ул. Октябрьская, 14), еще одно находилось на месте нынешнего городского концертного зала. Каждую часть возглавлял частный пристав – аналог нынешнего начальника районного отдела полиции. Тогдашнее деление города на полицейские части практически соответствует нынешнему разделению на районы, с поправкой на размеры города и с той разницей, что нынешние Советский и Привокзальный районы составляли одну часть – 2-ю.

Здания городского полицейского управления и полицейских частей было легко отличить от прочих домов – каждое из них венчала деревянная башня, так называемая каланча. Смысл каланчи был сугубо практическим: на ней круглосуточно дежурили пожарные, высматривая, не видно ли где густого дыма и не пробивается ли огонь. Углядев неладное, дежурный звонил в колокол, и через несколько минут из конюшен, располагавшихся тут же, во дворе здания, выезжал пожарный обоз. Впереди скакал верховой пожарный, который на жаргоне так и назывался – скачок. Он трубил в рожок, и все уличное движение сразу же останавливалось. На место пожара скачок прибывал первым, оценивал обстановку и командовал, куда заезжать остальным. За ним что есть духу неслись пожарные повозки, так называемые ходы. Первым мчался ход с пожарной командой. В столицах (Петербурге и Москве) на нем развевалось знамя части, существовала ли такая практика в Туле, доподлинно неизвестно. Далее ехали повозки с пожарными инструментами и с бочками для воды, замыкала процессию повозка с мощным паровым насосом. На каланче, на венчавшем ее стальном шпиле, тем временем поднимались сигнальные флаги и черные шары, а если дело происходило ночью – фонари. Количество сигналов обозначало сложность, или, как говорят специалисты, номер пожара, и сообщало другим частям о том, требуется ли их помощь. А так как пожарные были расквартированы в тех же зданиях, где размещались полицейские чины и камеры для арестованных, в народе бытовала присказка «напьёшься – будешь ночевать под шарами».

Большинство полицейских зданий в России были выстроены за казённый счёт в эпоху Николая I. Именно при нём появились типовые проекты казённых и общественных зданий. Сделано это было для того, чтобы удешевить их строительство и свести к минимуму разного рода злоупотребления. Большая часть таких построек расположена в Петербурге и окрестных городах (например, в Кронштадте), но встречаются они и в других уголках империи. Относился ли к типовым проект Тульского городского полицейского управления, неизвестно. Тем не менее, облик его достаточно узнаваем, чтобы предположить, что возведено оно в 1830-е – 1840-е годы: два этажа, гладкий фасад, окна со скромными наличниками, в середине фасада – прямоугольный выступ с двумя полуколоннами, увенчанный небольшим фронтоном, карниз крыши отделан прямоугольными дентикулами. Каланча с балконом и башенкой, простая, но не лишённая изящества, до наших дней не дошла – снесли её, по-видимому, в 1930-х. Завершает картину окраска в два типичнейших для николаевской эпохи цвета – жёлтый и белый. Основой для жёлтой краски служил пигмент «охра жёлтая», или в просторечии «вохра», как об этом писал ещё один классик, полузабытый ныне А.К. Толстой:

Заметил я, что жёлтый этот цвет

Особенно льстит сердцу патриота;

Обмазать вохрой дом иль лазарет

Неодолима русского охота;

Начальство также в этом с давних лет

Благонамеренное видит что-то,

И вохрятся в губерниях сплеча

Палаты, храм, острог и каланча.

Смех смехом, но окраска именно в жёлтый цвет долгие годы была особенностью казённых строений, чему Тула служит ярким примером. И балкон каланчи, и здание дворянского клуба украшены флагами – значит, фото сделано в один из праздничных, или, выражаясь тогдашним простым языком, «царских» дней. К ним относились дни рождения императора, императрицы и наследника престола, дни их тезоименитства, то есть праздники святых, в честь которых коронованные особы получили свои имена, а также дни восшествия императора на престол и коронации. Расцветка флагов была такой же, как сегодня: три горизонтальных полосы – белая, синяя и красная

Вернуться к оглавлению.

Регулировщика возле здания облисполкома поставили не зря: движение здесь по меркам тогдашней Тулы было весьма оживленным. В кадр попали три автомобиля: один грузовой и два легковых. Автомобильным разнообразием СССР не отличался никогда, а в конце 1950-х были в ходу всего-то три марки легковушек: ЗИЛ, ГАЗ да «Москвич». Немногочисленные трофейные автомобили к тому времени уже исчезли, хотя один предвоенный БМВ, помнится, в середине 1980-х изредка выползал на тульские улицы. Продукция завода ЗИЛ, совсем недавно бывшего ЗИСом, предназначалась для служебных нужд высшей власти, и за пределами Москвы встречалась крайне редко. Волжского автозавода не существовало даже в проекте – эпохальное соглашение о его строительстве было подписано министром автомобильной промышленности СССР А.М. Тарасовым и главой концерна «Фиат» Джанни Аньелли в августе 1966-го. «Запорожец» еще не вышел из стадии опытных разработок: на конвейер завода «Коммунар» известный всем «горбатый» стал тремя годами позже, в 1960-м. Легковые же машины Горьковского автозавода были представлены в основном «Победами», которые мы и видим на фото: одну светлую на заднем плане, возле самой площади Челюскинцев, и одну потемнее в середине фото.

О «Победе» написано множество книг и снято немало фильмов. Для конца 1940-х и первой половины 1950-х этот автомобиль был, как сказали бы сейчас, культовым. Первые наброски легковой машины с обтекаемым кузовом без выступавшего багажника и с гладкими боковинами были сделаны конструкторами Горьковского завода еще в конце 1930-х. После окончания Второй мировой такой кузов получил неофициальное название «понтон». Послевоенный модельный ряд ГАЗа был одобрен на заседании Наркомата тяжелой промышленности в самый разгар Великой Отечественной – в феврале 1943-го. Коллектив проектировщиков возглавлял знаменитый А.А. Липгарт, создавший в Горьком собственную конструкторскую школу. Известен он был в числе прочего тем, что практиковал американский стиль управления. Будучи главным конструктором крупного завода, Липгарт, подобно Генри Форду, не имел своего кабинета. Если основатель фордовской империи, говоря словами подчиненных, «циркулировал» по всему заводу, то стол Липгарта помещался в центре огромного чертежного зала, откуда было прекрасно видно каждого конструктора и каждую копировщицу. Это очень поднимало дисциплину среди подчиненных, а также позволяло избегать пустопорожних совещаний, которыми так памятен нам СССР.

Деревянный макет будущей «Победы» был готов летом 1944-го. 19 мая 1945 г., за пять дней до Парада Победы, первые экземпляры показали в Кремле высшему руководству партии и государства во главе с товарищем Сталиным. Он же, по легенде, утвердил название «Победа». Год спустя, в июне 1946-го, появились первые серийные машины, и наконец, в апреле 1947-го «Победу» стали собирать на конвейере. Такие темпы – четыре года от нуля до запуска массового производства – вызывают уважение и сегодня, в эпоху компьютерного проектирования. В те годы каждую мельчайшую деталюшку нужно было начертить карандашом на ватмане, утвердить чертеж у Главного, затем спроектировать оснастку, которая будет применяться при изготовлении детали… Для полноты картины следует сказать, что в июне 1943-го Горьковский завод подвергся массовым бомбардировкам: немцы сбросили на него более четырех тысяч бомб, 34 цеха из 44 превратились в руины. Тем не менее спустя несколько месяцев завод заработал вновь. Все хотели как можно скорее закончить войну и вернуться к мирной жизни. Это желание, несомненно, двигало и руками конструкторов – с такой любовью прорисованы даже мельчайшие детали «Победы». Каждая мелочь в этой машине дышала покоем и уютом – от двух огромных циферблатов (спидометр и часы) на приборной доске до крохотных задних фонариков со штампованными окантовками. Каждый из них выполнял сразу три функции: габаритного огня, стоп-сигнала и указателя поворота. Для этого хватало всего одной лампочки, правда, с двумя нитями накаливания (такие используются по сей день). Схема светового прибора была позаимствована у американских автомобилей, с выпуска которых ГАЗ некогда начинал свою историю.

Кузов красили чаще всего в неяркие цвета: белый, светло-серый, голубой, фисташковый, кремовый, бежевый. Изредка встречались зеленые и коричневые машины. В отделке салона преобладали пастельные тона. Рулевое колесо, панель и решетка радиоприемника, всевозможные ручки делались из пластика цвета слоновой кости. Заокеанские рекламные плакаты 1940-х и 1950-х обычно изображали в салоне таких машин типичную американскую семью: мужа в костюме и шляпе (высота крыши позволяла ее не снимать), супругу-блондинку в скромном платье и двух прикорнувших на заднем сиденье карапузов. Едет такое семейство из загородного ипотечного домика на кредитном автомобиле в город, в кино или на шоппинг. С реалиями послевоенного СССР это не соотносилось никак – «Победа» мыслилась прежде всего как служебная машина, притом для начальников не самого низкого ранга. Для этого хватало и скромного 50-сильного мотора, и разгона до «сотни» аж за 46 секунд. Солидным людям торопиться особо некуда, а до 100 км/ч в те годы разогнаться было особо негде – ни за городом, ни тем более в городе. Работали эти машины и в милиции, и в такси, а вот в частные руки попадали не слишком часто. В магазине «Победу» было не купить – их распределяли по спискам среди работников предприятий и организаций. Право приобрести такой автомобиль было своего рода маркером принадлежности к элите общества. Стоил он, кстати, не так дорого: в 1955 году – 20 тысяч «дореформенных» рублей, то есть, грубо говоря, тысяча бутылок водки. Прочность и живучесть «Побед» стали притчей во языцех, еще в конце 1980-х эти машины были на тульских улицах обычным явлением и использовались в сугубо утилитарных целях. Толщина металла кузова кое-где достигала двух (!) миллиметров. Посыпать улицы солью, от которой быстро ржавеет железо, стали только в середине 1960-х, к тому же зимой большинство советских автовладельцев не ездили вовсе. Как началась осенняя грязь – тщательно моем кузов и днище, ставим автомобиль в гараж на специальные деревянные подставки, сливаем из радиатора воду и прячем аккумулятор в подвал. Весной выезжаем только когда подсохнет. Выпускались «Победы» больше десятка лет, до 1958-го, и сделали их не так уж и мало – 240 тысяч штук.

Какой именно марки грузовик попал в кадр – ГАЗ-51 (он же «газон») или ЗИС-150 (он же «трумэн» или «колун»), достоверно установить не получится. Тем более что это, строго говоря, не грузовой автомобиль, а автобус – точнее, грузовик, приспособленный для перевозки людей. Кузов, в котором смонтированы деревянные лавки, накрыт сверху специально изготовленной фанерной крышей с маленькими боковыми окошками, а в заднем борту сделана небольшая дверца. Комфорта, прямо скажем, никакого (тогда слов-то таких не знали), но для маршрута куда-нибудь на Венев или Крапивну по щебеночной, а то и по грунтовой дороге – самое то. Там не всякий автобус проедет, да и не хватало в те годы в Советском Союзе автобусов, а вот грузовики выпускались в достаточном количестве. Такие переделки производились силами небольших заводиков или авторемонтных мастерских, и были в ходу еще в 1970-х.

В семейном архиве Карукиных этот снимок, сделанный И. Князевым, условно датирован 1958 годом. Уточнить эту датировку позволила маленькая деталь: над фасадом отчетливо видимой вдалеке фабрики-кухни установлен транспарант в форме стилизованной ромашки, обрамленный разноцветными флагами. Ромашка с лепестками голубого, желтого, красного, зеленого и фиолетового цветов и с голубем мира в центре была символом VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов, проходившего в Москве с 28 июля по 11 августа 1957 года. Нам на память об этом событии осталась песня «Подмосковные вечера». Вопреки распространенному мнению, написана она была не специально для фестиваля, а на два года раньше, но тем не менее фактически стала его гимном. Позже ее первые аккорды превратились во всем известные позывные радио «Маяк». Слова про милую, что смотрит искоса, да к тому же набок голову наклоня, позже не обсмеивал только ленивый – но обсмеять можно абсолютно любой текст, это я вам как бывший газетчик говорю. А песня запомнилась благодаря приятной мелодии и простому тексту, создававшим задушевную атмосферу, которой людям так не хватает в повседневной жизни.
К организации фестиваля подошли с истинно советским размахом – на него прибыли 34 тысячи делегатов из 131 страны мира. С годами количество стран на политической карте росло, а вот числе участников по сей день остается непревзойденным. В Москве и некоторых соседних с нею городах прошло целых 800 праздничных мероприятий, которые суммарно посетили три с половиной миллиона человек. На манифестацию, посвященную открытию, собралось целых полмиллиона. В рамках фестивалей в московских парках проходил большой карнавал, который посетили два миллиона зрителей.

Девиз фестиваля был понятен всем и каждому – «За мир и дружбу». В те годы многим казалось, что СССР вот-вот догонит и перегонит Америку, преимущества самого лучшего в мире социалистического строя станут понятны всем и каждому, а дальше… дальше трудящиеся всего мира сами решат, как им прожить без капиталистов и колониалистов. В рамках фестиваля советские граждане и иностранцы, пожалуй, впервые в истории могли свободно общаться друг с другом, не боясь последствий – чего нам скрывать, мы же прогрессивные. Никаких ограничений на въезд в столицу, как, скажем, во время той же Олимпиады-80, не было. Милые студентки на переднем плане, спешащие со своими портфелями в областную библиотеку (сессия на носу!), вполне могут обсуждать, как бы им посетить этот праздник жизни. Было это несложно – в те годы до Москвы ходили и поезда, и автобусы, и даже такси, и все это стоило денег вполне подъемных для студенческого кармана. Даже даты проведения фестиваля были подобраны максимально удобно для студентов: сессия и приемные экзамены к концу июля уже закончены, зачисление прошло, а занятия начнутся только 1 сентября. А вот легенды о якобы многочисленных темнокожих «детях фестиваля» – это уже позднейшие домыслы. Количество гостей из Африки на фестивале исчислялись единицами, афроамериканцам перебраться через океан тоже было отнюдь не просто, да и советские девушки тех времен отличались куда более строгими нравами, чем в 1970-х, когда и появилось большинство подобных сказок.

Вернуться к оглавлению.

Итак, что же мы видим на фото, сделанном И. Князевым накануне тульских «интересных времен»? Кремль на нем отнюдь не выглядит ни грозным, ни величественным. Выглядит он уставшим ветераном, вынужденным доживать свой век в окружении незнакомой и даже чуждой ему молодежи. Молодежь видна слева на заднем плане – это здание школы ФЗУ № 1, выстроенное в сугубо конструктивистских формах. На момент съемки ему исполнилось всего-то тридцать три года: первые ребята и девчонки, желавшие постичь тайны оружейного мастерства, появились в его стенах в 1932-м. К середине 1950-х внешний облик здания ничуть не изменился: гладкий фасад был украшен лишь литерами вывески, ныне утраченными, небольшим прямоугольным окном над главным входом да двумя «иллюминаторами» в правой части. Слева все это уравновешивалось полукруглым фонарем, внутри которого проходит одна из двух лестниц, но в кадр эта деталь не попала. В позднесоветские времена появилась мода украшать фасад разного рода плакатами, существующая и поныне, что здорово искажает внешний вид здания. А ведь столь ярких шедевров конструктивизма в Туле раз, два и обчелся: ДК Машзавода (он же «Старый ТОЗ»; ул. Демидовская, 52), ДК «Серп и Молот» (ул. Степанова, 52), фабрика-кухня (ныне порядком искаженная) и собственно сама школа ФЗУ. С некоторой натяжкой в эту компанию можно записать поликлинику 2-й горбольницы (ул. Комсомольская, 1), построенную в 1933-м, но там конструктивистский силуэт дополнен лепным барельефом, в целом для стиля нехарактерным. Есть еще на Косой Горе одна весьма интересная школа (центр образования № 6; ул. Гагарина, 3), но она широкой публике незнакома, так как притаилась во дворах пятиэтажек, рядом с местным ДК. Впрочем, значение школы ФЗО как шедевра своего времени поняли давно: статус памятника архитектуры она получила без малого полвека назад, в 1978-м, накануне погрома (не побоюсь этого слова) застройки исторического центра.

Вернемся, однако, к Кремлю. Лично мне всегда, даже в юности, импонировало сходство двурогих зубцов на его стенах с такими же зубцами Московского Кремля. Тогда я еще не знал про итальянских зодчих, приезжавших в XV – XVI вв. в далекую Московию, дабы подзаработать, и оставивших по себе множество архитектурных шедевров до Успенского собора Московского кремля включительно. Не знал по одной простой причине: источником информации для меня был путеводитель по Туле 1973 года издания, а автор соответствующей главы умудрился не упомянуть об этих зубцах как об итальянском веянии ни полусловом, ни намеком. Возможно, жива была в памяти эпоха позднего Сталина, когда за упоминание иностранцев всуе можно было остаться и без карьеры, и без диплома, а если сильно не повезет – то и без головы. Время такое было – борьба с низкопоклонством перед Западом. Меж тем итальянское влияние на архитектуру Тульского кремля давно уж было секретом Полишинеля: впервые об этом написал, кажется, А.П. Рудаков в своей небольшой книге «Тульский Кремль (страничка из тульской археологии)», увидевшей свет в 1916-м. Ныне, говоря об этом источнике, некоторые краеведы презрительно поджимают губы, нормальным же людям книгу Рудакова всячески рекомендую. Есть она в областной библиотеке как в виде оригинала, так и в виде репринтного издания 1995 г.; последнее, если повезет, можно встретить на просторах Сети.

По фото видно, что от зубцов на Спасской башне мало что осталось, в то время как зубцы на стенах выглядят прекрасно. Из этого, правда, не следует, что они подлинные. Скорее всего их подновляли в конце 1830-х – начале 1840-х гг., когда на реставрацию (хотя такого слова тогда еще не употребляли) Кремля были выделены довольно-таки ощутимые средства. Поводом для того, чтобы привести старинную крепость в нормальный вид, была ликвидация последствий пожара 1834 г. Еще в екатерининскую эпоху над угловыми башнями были возведены железные купола на деревянном каркасе, со шпилями, придававшими Кремлю сходство с европейским замком. Такой же купол был выстроен и над Одоевской башней. Он один в несколько измененном виде и дошел до наших дней. Прочие «бельведеры» сильно пострадали во время пожара 1834 г. и полностью утратили прочность, грозя рухнуть на головы горожан. В начале 1840-х после подробного обследования их разобрали. Не исключено, что оригинальные зубцы на башнях при этом трогать не стали, посему они и не дожили до середины ХХ в. Впрочем, неизвестно, не подвергались ли эти зубцы реставрации в XVIII в., или же наоборот, были стесаны, дабы не мешать строительству куполов. Соответствующие документы, судя по всему, не сохранились.

Что касается прямоугольных зубцов на Пятницкой башне, то они не что иное, как следы неудачной попытки реставрации в конце 1940-х. Хорошо видно, что кирпич зубцов довольно сильно отличается по цвету от кладки остальной башни: в послевоенные годы было не до подбора оттенков. Документальных сведений о той реставрации, видимо, не осталось, и судить о том, что она вообще была, мы можем только по более поздним источникам. Сложно сказать, чем руководствовались мастера в 1948–1949 гг., возводя такие зубцы. Не знаю, как кому, а мне всегда обидно смотреть на подобные позднейшие вмешательства, когда малограмотные проектировщики хотят «сделать красиво», лучше, чем было в оригинале. Утешают два обстоятельства: во-первых, простояли прямоугольные зубцы всего лет пятнадцать, и исчезли в 1960-х, когда Кремль приводили в привычное нам состояние; во-вторых, сама Пятницкая башня в процессе своего существования перекладывалась, похоже, чуть не до фундамента – и возможно, не один раз.

Зрительно кремлевские башни выглядят куда ниже, чем сегодня, и дело тут не только в отсутствии шатров и зубцов. Кремль в Туле был возведен не на холме, как, например, его собрат в Зарайске, а в низине, что для русских кремлей вообще явление довольно редкое. Таким уж было его предназначение – прикрывать переправу через реку на пути, ведущем в столицу, а подходящего холма поблизости не нашлось. Помимо нарастания так называемого культурного слоя (отложений, связанных с деятельностью человека – от остатков строений до мостовых и свалок), в эту низину за века нанесло немало грунта с окрестных холмов. Об этом я вспоминаю каждый раз во время ливня, глядя на потоки воды с песком и листьями, весело несущиеся вниз по тульским улицам. При реставрации в 1960-х наносной грунт немного расчистили. Как следствие, стены и башни несколько «выросли», но даже сегодняшний уровень земли возле них на несколько метров выше, чем был изначально. В начале 1980-х существовали планы полного восстановления исторического уровня грунта путем рытья нешироких траншей у кремлевских стен. К этому моменту ассигнования на культуру в Тульской области были здорово урезаны, иначе, как сказал один музейный работник, получили бы мы возле стен канавы с водой и мусором. Стоит вспомнить, что в те годы огромная лужа в воротах Одоевской башни, после дождей достигавшая полуметровой глубины, стояла почитай что круглый год. Ливневая канализация здесь появилась только в XXI веке.

Сад вокруг кремлевских стен окружен оградой, гораздо более высокой, чем на поздних снимках. Существующее сегодня низкое металлическое ограждение на кирпичном цоколе было возведено в 1990-х, при подготовке к 850-летию Тулы, с использованием элементов чугунной ограды, отлитой, судя по ее рисунку, в конце 1950-х. На фото же показана еще более ранняя ограда, гораздо более высокая, возможно, еще дореволюционного происхождения. Высота ее, судя по снимку, была почти в рост человека – особенно хорошо это соответствие заметно в левой части снимка. Столбы уличного освещения с характерными выгнутыми кронштейнами и круглыми светильниками появились, вероятно, в конце 1940-х или начале 1950-х.

Вернуться к оглавлению.

О том, как устроен кремлевский фундамент, археологи знали еще в 1910-е, но насколько много дубовой древесины было забито и уложено в землю под кремлевский фундамент – стало понятно только в XXI веке, при прокладке ливневой канализации. Конечно, время от времени стены давали небольшие трещины, но отремонтировать их не представляло сложности ни в XVI столетии, ни тем более в последующие века. Не жалел великий князь Московский средств на укрепление южных рубежей своих владений. И правильно делал, как показали события 1552 г., когда под стены Тулы явился хан крымский со своим войском, но взять город не смог.

Отчего же Кремль на фото 1967 года выглядит словно бы воспрянувшим от долгого сна? Во-первых, полностью восстановлена кирпичная кладка башен. К середине ХХ в. она заканчивалась на уровне нижней части пояса, выступавшего за линию стены. Нужен он был для того, чтобы вести огонь по врагу, подошедшему вплотную к башне. В процессе реставрации пояс был полностью восстановлен, включая его нижнюю часть, опиравшуюся при помощи маленьких сводов на вделанные в стену белокаменные консоли. Все это вместе взятое очень напоминает изящное европейское кружево, которое на рубеже XV и XVI столетий только-только набирало популярность — пик моды на него пришелся веком позже. Одним из центов итальянского кружевоплетения тех лет был Милан, где и поныне возвышается Кастелло-Сфорцеско, главная резиденция герцогов Сфорца. Именно этот замок, строительство которого было завершено в 1466-м, А. П. Рудаков считал ближайшим родственником Тульского Кремля. С замком Сфорца наш Кремль роднит, помимо декоративных деталей, общая композиция — итальянец хоть и гораздо меньше русского потомка, но имеет в плане строго прямоугольную, почти квадратную, форму, а фасадная стена с двумя круглыми угловыми и одной центральной башнями вызывает у туляка острое ощущение дежавю. Даже в судьбе обоих сооружений есть нечто общее. Тульский Кремль как минимум дважды (в начале XIX и ХХ вв.) пытались разобрать как представлявший опасность из-за падавших со стен кирпичей. На миланский замок в конце XVIII столетия нацелились тамошние патриоты, дабы снести его как символ французской королевской власти (территории нынешней Италии много веков подряд завоевывали все кому не лень). От разрушения памятник спас сам Наполеон – он как никто другой умел остужать горячие головы. Суворову, в отличие от Наполеона, доводилось бывать и в Милане, и в Туле, но обратил ли он внимание на архитектурное сходство замка и Кремля – историкам неизвестно.

Вернемся, однако, в родные пенаты. Помимо восстановления двурогих зубцов и итальянских кружев, при реставрации в 1960-х стены и башни Кремля подверглись скучной и трудоемкой процедуре, называемой «вычинка кирпичной кладки». При этом полуразрушенные кирпичи удаляют и заменяют новыми, которые кладут на известковом и ни в коем случае не на цементном растворе. Цвет кирпича при этом стараются подобрать максимально близко к оригиналу и строго следят за тем, чтобы новые кирпичи располагались вровень со старыми. При этом инструменты у каменщика те же, что и несколько веков назад – мастерок, особый молоток, да отвес. В результате стена, изъеденная временем, становится гладкой, устремленной ввысь, как это и было изначально по мысли строителей. Наконец, в процессе реставрации были восстановлены деревянные шатры. Архитекторы, составлявшие проект, спроектировали их не приземистыми, а наоборот, легкими и воздушными. При этом строго соблюдены все необходимые пропорции, так что шатры не выглядят чужеродным элементом.

Мне всегда особенно нравилась Спасская башня – ее кровля оканчивается маленькой граненой башенкой с окошками, увенчанной совсем уж крохотным шатром, над которым возвышается золотой флюгер в виде флажка. Как же мне в детстве хотелось попасть туда, чтобы взглянуть на центр Тулы с головокружительной, по моим тогдашним представлениям, высоты!Увы, реальность оказалась простой и скучной. Когда мы с приятелями забрались на верхний ярус Спасской башни, выяснилось, что добраться до башенки невозможно: к ней не ведет никаких лестниц, да и пола в ней тоже нет. Вторым разочарованием, памятным с того же визита, стали бойницы между зубцами башни, перекрытые установленными вертикально массивными дубовыми досками, толщиной, наверное, в мою руку. За стенами, совсем рядом, шумела городская жизнь, но увидеть ее можно было только в щели между досками и кладкой, или в маленькие бойницы. Теперь я знаю, что такое решение реставраторы применили специально, чтобы зимой в башни не попадал снег. Если его не убирать, он тает, вода опять замерзает, лёд разрушает кладку… Именно поэтому не дожили до наших дней оригинальные своды во многих башнях. Так что советские архитекторы были не дураки – под ногами у нас лежал толстый слой пыли, но снега, несмотря на зиму, не было и в помине.

Центральный купол Успенского собора прикрыт фанерным коробом – в 1967-м, когда был сделан снимок, работы по его восстановлению еще продолжались. Сегодня ту реставрацию принято критиковать – мало того что изначальный синий цвет куполов почему-то заменили на золотой, так еще и качество золочения оказалось весьма низким. Его не хватило даже на два десятка лет, ржавчина на обшивке куполов проступила уже в середине 1980-х. Но при этом мало кто задумывается, что отделка не была основной задачей реставраторов. Автору этих строк доводилось видеть фотоснимки куполов, сделанные с близкого расстояния при подготовке проекта реставрации в конце 1950-х. Массивные кованые кресты осели и покосились, грозя рухнуть вниз, подкрестные яблоки (так называется шар, который прикрывает нижнюю часть креста) попросту сгнили и развалились, да и кровля вблизи тоже выглядела весьма грустно, а из стен попросту вываливались кирпичи. Сделать так, чтобы несущие конструкции храма, кровли и куполов прослужили еще долгие годы – вот что было главной задачей реставраторов. Кто и почему принял решение о смене цвета куполов – установить по сей день не удалось, в известных автору архивных документах об этом не сказано ни слова.

Вернуться к оглавлению.

Применительно к СССР это совершенно точно бред сивой кобылы. Мода на все японское проникла к нам в 1970-х вместе с часами SEIKO и двухкассетниками SHARP. Свернутые же из тетрадных листков кораблики плавали по советским лужам лет на тридцать пораньше, когда японцев воспринимали исключительно как самураев, тех самых, что по ночам переходят границу у реки. Юрий Визбор, автор процитированной выше песни, родился в 1934-м и пошел в первый класс в год начала Великой Отечественной. Кстати, кое-где кораблики пускали не только по лужам. В Ленинграде, в одном из тамошних институтов, еще в 1980-х была жива старинная традиция сворачивать бумажные кораблики из ненужных чертежей и запускать их в мутные воды то ли Мойки, то ли Фонтанки, а может, Крюкова канала. Сбившиеся в стайку возле моста белые крохотные лодочки стали одной из городских достопримечательностей наравне с Синим мостом или Михайловским замком (памятника Чижику-Пыжику в те годы еще не существовало). Их даже специально показывали туристам, любовавшимся Питером с борта прогулочных теплоходиков типа «Фонтанка». Увы, где именно это было, за давностию лет не помню не только я, но и питерские краеведы.

Весна в Туле моего детства всегда начиналась одинаково. С начала марта частенько пригревало солнце, на крышах с западной и южной стороны вырастали здоровенные сосульки, а по улицам начинали бежать крохотные, но упорные ручейки, прокладывая себе путь сквозь сугробы и наледи. Им принято было помогать, расчищая узкие места подручными предметами – от кочерги до лыжной палки. Со временем звуки капели, пение птиц и журчание ручьев становились все настойчивей, а вода на улицах собиралась в небольшие озера, которые потом куда-то исчезали. Куда – я понял только в юности, побывав на берегах Упы во время паводка, когда наша неказистая речушка на несколько недель превращается в большую и опасную реку.

Снимки, которые мы публикуем сегодня, сделаны в один и тот же день, почти в одно и то же время, и почти с одной и той же точки – с левого берега Упы в Подьячем. Прежде чем нажать на спуск второй раз, фотограф прошел немного вверх по течению. Может статься даже, что не прошел, а проплыл. Во время столь мощного наводнения передвигаться по Подьячему, так же как и по нижней части Чулкова (район современной улицы Пробной, в те годы называвшейся улицей Шурдукова) можно было только на лодке. Не исключено, что Лев Карукин, известный в Туле турист, для такого случая задействовал любимую байдарку. Конечно, в такую погоду в ней, мягко говоря, прохладно, но разве это может остановить человека по-настоящему увлеченного? Зато получились уникальные кадры, при взгляде на которые становится немного не по себе.

В прошлом, ХХ веке Тула пережила пять мощных весенних наводнений: в 1901, 1908, 1926, 1970 и 1994 годах. Наиболее сильным за всю историю наблюдений считается паводок, случившийся в 1926-м: тогда вода в Упе поднялась почти на семь метров выше ординара. Остров, на котором находился оружейный завод, был затоплен полностью. Заводские здания торчали из воды, словно дома в Венеции. 1920-е годы вообще были не самыми лучшими в истории предприятия. Страна только залечивала раны, нанесенные гражданской войной. Армию пришлось резко сократить, денег на сколько-нибудь серьезные оборонные программы у государства не было. Тульский оружейный завод почти прекратил производство оружия, и именно поэтому наводнение никак не сказалось на выполнении государственных заказов – по причине их практически полного отсутствия. За всю историю ТОЗа такое случилось впервые. Тем не менее, вода нанесла цехам и оборудованию немалый вред.

Паводок 1970 года был немного слабее, чем в 1926-м: вода в Упе в черте Тулы поднялась на 578 см. Автор этих строк хорошо помнит паводок 1994 года, когда подъем воды был практически таким же — 584 см. Тогда, в 1994-м, волны плескались рядом с рельсами железной дороги, которая идет от Тулы-Вяземской на Узловую. На месте нынешнего торгового центра «Макси» располагалась лодочная станция, одно из ее строений было выполнено в виде силуэта корабля — с рубкой, носом и кормой. Во время половодья корабль «поплыл» по-настоящему: низ его был погружен в воду, а так как течение было довольно сильным, от форштевня в обе стороны расходились самые настоящие буруны. За лодочной станцией, в сторону железной дороги, какие-то предприимчивые граждане отсыпали щебенкой большую площадку и открыли на ней, наверное, первую в Туле платную стоянку для грузовиков. Пока вода поднималась, большинство машин успели эвакуировать. Хуже пришлось тем железным динозаврам, которые не могли передвигаться своим ходом: уровень воды был таким, что ЗИЛы и КАМАЗы залило почти по крышу кабины. Троллейбусное депо в Заречье, которое тоже оказалось в зоне подтопления, использовало проверенный рецепт: троллейбусы несколько дней ночевали на конечных станциях, откуда по утрам сразу отправлялись в рейс. На месте нынешнего торгового центра возле Московского вокзала располагалось футбольное поле, затопленное водами разлившейся Воронки чуть не на метр. Ну а о том, каково было обитателям частного сектора в нижней части Чулкова, в ближнем Мяснове и в тупике реки Воронки, даже думать не хочется.

На фото хорошо видно, что в 1970-м вода подходила очень близко к фермам Чулковского моста. Открытый 7 ноября 1931 г., к 14-й годовщине Октябрьской революции, он был первым полноценным мостом, связывавшим Пролетарский район с городской стороной. До этого попасть из Чулковской слободы на другой берег можно было только через территорию оружейного завода. Капитальный мост в Чулково совсем уже собрались строить в 1914-м, но помешала мировая война, а затем лет десять и вовсе было не до больших проектов. Мост, возведенный в 1931-м, явно проектировали с учетом подъема воды в 1926-м, так что наводнения ему оказались не страшны. А вот того, каким будет поток транспорта в Пролетарский район и обратно спустя сорок лет, в 1920-е предположить не мог никто. Одних только трамвайных маршрутов в начале 1970-х по старому мосту пролегало семь штук, и обслуживались они либо отечественными КТМ, либо чешскими «Татрами», как раз начавшими поступать в Тулу во второй половине 1960-х. Если вагоны типа Х, открывавшие трамвайное движение по мосту в 1931-м, весили с полной загрузкой около 15 тонн, то «Татры» были тяжелее ровно вдвое. Для полноты картины надо добавить, что конструкция моста не предусматривала укладки асфальта – вплоть до конца его существования настил на нем был деревянным. В 1974-м Тула без сожаления попрощалась со старым Чулковским мостом, и сегодня от него остались лишь сложенные на века каменные опоры.

Еще одна примечательная деталь, видимая на правом снимке – старый катер, один из двух, принадлежавших тульскому ДОСААФу в 1950-х. Второго, бронекатера проекта 1125 с башней от танка Т-34, к тому времени в Туле уже не было. По некоторым сведениям, его увезли из города в 1960-х. Не исключено, что где-то он жив по сей день в качестве катера-памятника – таковых сохранилось целых двенадцать штук. Герой же нашей фотографии по каким-то причинам остался доживать свой век вдали от большой воды, хотя когда-то был спроектирован для использования на морях или на крупных реках. Крохотный (длина всего-то метров пятнадцать) кораблик имеет все атрибуты полноценного судна: рубку, мачту, палубу, под которой размещалась каюта (видны ее иллюминаторы) и машинное отделение. В правом борту хорошо виден лючок, через который некогда отводилась наружу вода, охлаждавшая судовой двигатель. На баке (передней, перед рубкой, части палубы) можно рассмотреть люк и низенькое ограждение. От волны оно не спасет, но вот ухватиться за него, чтобы не быть смытым за борт, вполне возможно. Такие катера могли использоваться на флоте в качестве разъездных, во время войны на них ставили легкое вооружение – минометы, пулеметы, небольшие пушки, могли их использовать и для минных постановок. К сожалению, место постройки и изначальную принадлежность судна установить так и не удалось – ни в отечественной, ни в иностранной литературе не нашлось ничего похожего. Судя по вертикальной, а не наклонной передней стенке рубки, катер был построен не позже начала 1930-х. Возможно, он входил в состав флота какого-то из государств – союзников Германии, после окончания войны попал в СССР, а затем как не представлявший ценности для флота был передан ДОСААФу.

На фото видно, что маленький корабль был построен на совесть. Даже по прошествии полувека он находится на плаву, хотя его внешний вид порождает скорее грустные ассоциации. Неухоженный, заброшенный, забытый… По всей видимости, именно после большого наводнения 1970 года ветерана решили вытащить на берег. Не со зла, а исключительно от греха подольше: если такое немаленькое по меркам Упы судно оторвется и поплывет вниз по течению, оно может натворить немало бед. Остов, окрашенный в «шаровый», характерный для военных кораблей оттенок серого, цвет, со светло-вишневой ватерлинией и белой внутренней частью, много лет лежал на берегу Упы возле нового Чулковского моста, и исчез только в 1990-е.

Вернуться к оглавлению.

Такие гонки – за едущим перед велогонщиком мотоциклом – проводятся и по сей день, хотя пик их популярности пришёлся на 1920-е – 1930-е. Для человека непосвящённого выглядят они, мягко говоря, странно. Я и сам в своё время был немало удивлён, когда, проходя мимо велотрека, вначале услышал тарахтение мотоциклетного мотора, а заглянув за ограждение полотна, увидел и сам зелёный «Урал» с коляской. На коляске красовался белый круг с красной буквой «Т», а сразу за мотоциклом, как привязанный, нёсся пригнувшийся к рулю велогонщик в лёгком кожаном шлеме. Тогда я ещё не знал, что секрет немыслимой по велосипедным меркам скорости кроется в эффекте аэродинамической тени. Едущий быстро мотоцикл создаёт за собой зону пониженного давления, в которой резко уменьшается сопротивление воздуха – основной враг велосипедиста. В старые времена к мотоциклу сзади даже крепили специальный ролик, чтобы случайно коснувшийся лидера гонщик не полетел вверх тормашками, рискуя сломать шею. По-английски такая езда обозначается словом «драфт», весьма модным лет двадцать назад – хотя едва ли кто из тех, кто повторял его по поводу и без повода, догадывался о его истинном смысле. Не знал я и о том, что у трековых велосипедов, в отличие от дорожных, отсутствует механизм свободного хода – чем быстрее едешь, тем быстрее приходится крутить педали. Зато на таком велосипеде можно сделать так называемый «сюрпляс» – это когда велосипедист удерживает равновесие, стоя на месте, в том числе слегка нажимая на педали вперёд или назад.

Тулу можно смело назвать если не родиной отечественного велоспорта, то одним из городов, очень много сделавших для его развития. В 1930-е тульский трек приобрёл среди профессионалов славу эдакого деликатеса – выступить на нём считалось необходимым для каждого сколько-нибудь серьёзного велогонщика. Дело тут не только в уклоне, достигавшем в виражах целых 32 градусов (больше, чем уклон эскалаторов в метро). Основная особенность тульского трека – следствие его старорежимного происхождения. Он был очень маленьким, с короткой трассой, а значит, чтобы на ней маневрировать и побеждать, требовалось проявить всё своё мастерство. Легендарный советский велогонщик Игорь Ипполитов, всю жизнь проживший в Москве, посвятил тульскому велотреку целую книгу, которая так и называлась – «На тульском треке». В ней он с гордостью вспоминал, как в 1939-м занял в Туле третье место, опередив всех местных спортсменов. В 1941-м точно выверенные углы наклона сыграли неожиданную роль: на виражи трека заезжали танки, чтобы вести огонь по врагу, засевшему в районе, где теперь находится телебашня. Только не прямой наводкой, как иной раз пишут в Сети, а совсем наоборот. Есть в артиллерии такое понятие – стрельба с закрытых позиций. Это когда артиллерист не видит противника, а наводит орудие в цель по ориентирам на карте и баллистическим таблицам. Для того чтобы пушка стреляла как можно дальше, ей нужно придать максимальный угол возвышения – тут-то наклон тульского трека с точно известной величиной оказался как нельзя кстати. Говорят, следы от гусениц на бетонном полотне сохранялись до капитальной реконструкции в начале 1950-х.

В ХХ веке трек реконструировался четыре раза: в 1910-м, 1939-м, 1953-м и 1986-м. Золотым для него стало время с середины 1950-х до начала 1980-х. С 1967-го здесь проводились международные соревнования «Большой приз Тулы», выступить на которых считали за честь лучшие гонщики Европы. В это трудно поверить, но в 1970-х на тесные трибуны трека набивалось более десяти тысяч зрителей. Тула – родина многих знаменитостей отечественного велоспорта. Туляк Сергей Копылов в 1982-м был признан лучшим велосипедистом мира. На Московской олимпиаде в 1980-м он завоевал бронзовую медаль, а на чемпионатах мира в 1981-м, 1982-м и 1983-м – «золото». Без сомнения, достойно выступил бы и на Олимпиаде в Лос-Анджелесе в 1984-м… если бы туда поехали советские спортсмены. Восьмидесятые стали для тульского трека эпохой заката – и дело не только в реконструкции, стартовавшей в 1986-м и растянувшейся на долгие годы. Уже тогда стало ясно, что наилучшие результаты можно получить на крытых треках с дорожкой из специальной древесины. Первый такой в СССР был построен в 1979-м в столичном районе Крылатское. Покрытие из сибирской лиственницы позволяло достигать скорости в 90 км/ч – на открытых бетонных треках такое немыслимо.

Велогонщиков в Туле можно было видеть не только на треке. Чуть только стаивал снег и подсыхали дороги, на улицах города появлялись велосипедисты с видимой издалека спортивной посадкой – поодиночке, парами и большими группами, в сопровождении зелёных мотоциклов «Урал». Гонщиков, выстроившихся в колонну по два, частенько можно было видеть на проспекте Ленина движущимися от центра. Затем они сворачивали на Калужское шоссе. Участок дороги на Калугу от Иншинского (ныне это место называют «Золотым кольцом Тулы») до поворота на Коптево использовался для соревнований велосипедистов ещё в 1990-х. Тренерские мотоциклы отличались от обычных не только буквой «Т» на коляске. Вместо запасного колеса на них устанавливалась хитрая конструкция, к которой крепились два велосипеда. То ли запасных, то ли предназначавшихся собственно для тренеров. Иногда на дорогах попадались группы велотуристов с огромными рюкзаками за спиной и прочими нужными в походе вещами, навьюченными на багажники железных коней. Кто-то из них посещал туристские клубы, другие объединялись по месту работы или учёбы. В своё время в тульском «политехе» существовала группа единомышленников, объехавших на велосипедах пол-Союза – от крымского полуострова Тарханкут до тверской деревни Чеченино. Особое внимание доценты и кандидаты технических наук уделяли военной истории, посетив, к примеру, Бородинское поле и все места квартирования российской гвардии под Питером, от Петергофа до Гатчины. Поскольку к начальной точке маршрута добирались на поезде, то велосипеды приходилось использовать складные. Возили всё это хозяйство на багажных полках в плацкарте, задабривая проводниц крепкими напитками, а порою и не менее крепкими мужскими объятьями.

Однако самым частым велосипедистом для Тулы 1980-х был, естественно, школьник. Взрослые на велосипеде в ту пору почему-то встречались в городе редко, не то что в селе или в райцентре. Зато многие 12- и 13-летние недоросли стремились обзавестись «великом» всеми правдами и неправдами. Особенно это касалось тех, кто, как автор этих строк, по каким-то причинам не ездил в пионерлагерь. Три летних месяца, полупустой город и пара-тройка единомышленников – что ещё нужно для счастья? Только поездив на велосипеде, ты понимал, что такое свобода. Захотел – и поехал куда-нибудь в Басово или на Рязанку, захотел – нарезаешь круги по стадиону родной школы, захотел – махнул на берег Упы или куда-нибудь в закоулки старого города. На затяжных подъёмах частенько прибегали к помощи трамвая, благо днём вагоны обычно ходили полупустые. Главное было сесть во второй вагон, а то тётенька будет гневаться. Сколько-нибудь плотное автомобильное движение о ту пору было на проспекте Ленина, на Красноармейском, да на аналогичных улицах Заречья и Криволучья, ну так туда никто и не ездил. Зато разогнаться под уклон где-нибудь на Руднева, на Колетвинова или на Льва Толстого – только ветер в ушах свистел.

У меня, помнится, был очень подходящий для этого дела аппарат. Настоящий дорожный монстр Минского завода, почти такой же, как в 1930-е, рама из толстенной трубы, катафоты на крыльях и спицах, твёрдое кожаное седло с тремя дырками. Тяжеленный – килограмм поболее шестнадцати, на огромных колёсах с хромированными ободьями, с ножным тормозом. Один раз я чуть не влетел под «Волгу» – как оказалось, лопнул тормозной хомут на задней вилке. По счастью, водитель попался опытный, даже материться вдогонку не стал. Пришлось потом самолично менять хлипкую заводскую деталь на сантехнический хомут из трехмиллиметровой стали. А подтяжка спиц, чтобы не было «восьмёрки»? А промывка цепи бензином и смазка её солидолом? Трогаться на «дорожнике» в горку было ой как непросто, никаких новомодных штучек типа переключения передач он не имел, это вам не дефицитнейший «Старт-шоссе». Но вот ты тронулся, сделал два-три оборота колёсами – и несёшься навстречу приключениям, а однокорытники на складных «Деснах» и «Камах» с трудом тебя догоняют. У них-то колёсики маленькие, трогаться легко, зато скорость набирать долго. Оптимальным вариантом считался «Салют», у того колёса были меньше, чем у дорожного, но больше, чем у той же «Камы». Да только вот достать его было трудновато – у нас в классе счастливая обладательница этого чуда техники была всего одна. Что же касается «Орлёнка», творения литовского завода «Vairas» (по-русски это, оказывается, «Руль»), то он почему-то уважением не пользовался. Может быть, потому, что официально считался подростковым, а мы так старались выглядеть взрослыми.

Последний в моей жизни велодень (на велосипеде с утра и до темноты), 31 августа восемьдесят какого-то года, я провёл один. Под колёсами шелестели опавшие листья, возле домов отцветали жёлтые шары, но погода была тёплой, солнечной и на редкость тихой. Много лет спустя мне напомнили о нём слова песни в исполнении Зои Ященко:

А там за каменной стеной
Такое солнечное лето,
И колесо велосипеда
Летит по узкой мостовой.
И вот – замедленный прыжок
Туда, в цветение миндаля,
Где нажимает на педали
Курносый маленький пижон.

Вернуться к оглавлению.

Программа тогдашних цирков разнообразием не отличалась: эквилибристы, жонглёры, номера с животными (чаще всего с лошадьми), силач, изредка — фокусник и обязательно ковёрный, развлекавший публику в перерывах между выступлениями «серьёзных» артистов и в антрактах. Билеты стоили дёшево, благодаря чему были доступны даже простому люду. Вообще в те годы на цирк смотрели не как на искусство, а как на зрелище вроде ярмарочного балагана. Как только представления приедались местным зрителям и сборы начинали падать, труппа сворачивалась и отбывала на поиски новых приключений. Ситуация начала меняться после отмены в 1861 году крепостной зависимости. Крестьяне понемногу перебирались в города, где найти источник средств к существованию было куда легче, чем в деревне. За три с лишним десятка лет, с 1863 по 1897 гг., население Тулы выросло более чем вдвое — с 56 до 115 тыс. человек. В других городах наблюдалась аналогичная картина. Ну а там, где много зрителей, уже есть смысл строить капитальное цирковое здание и давать в нём представления в течение всего сезона. В Петербурге первый каменный цирк открылся в 1877 году, в Москве — в 1880. Эти почтенные учреждения и сегодня пользуются огромным успехом у публики. Большому Санкт-Петербургскому цирку в 2015-м было возвращено имя основателя — выдающегося артиста и предпринимателя Гаэтано Чинизелли, Московский же цирк на Цветном бульваре навсегда останется цирком Юрия Никулина, имя которого носит с 1996-го.

В нашем городе постоянный цирк появился только в начале ХХ столетия. В августе 1914 года городская управа выдала разрешение на строительство деревянного здания на том же перекрестке улиц Посольской и Воронежской. Помехой для строительства не стал даже конфликт с Австрией и Германией, который, как считали тогдашние военные аналитики, должен был продлиться не более полугода, максимум – года. Постройка была деревянной, так что с её возведением управились достаточно быстро. Общая вместимость нового здания достигала 1000 человек. Уже в 1915-м цирковые представления шли с огромным успехом и, как тогда выражались, делали хорошие сборы. Тем более, что к этому времени, помимо наездников и акробатов, появилось новое развлечение, имевшее колоссальный успех у зрителей — французская борьба. Почему её называли французской — неизвестно. По арсеналу приемов и технике она в точности соответствовала классической борьбе, которую ныне именуют греко-римской. Никогда бы ей не обрести той популярности, которой она имела в предреволюционные годы, если бы не Иван Владимирович Лебедев, знаменитый «дядя Ваня», о котором написаны целые книги. Именно он превратил спорт, как сказали бы сейчас, в шоу, гремевшее по всей России. Именно у него борцы стали состязаться под музыку духового оркестра. Именно он подбирал участников не только по силе и технике, но и по внешнему виду: один низенький, с раскосыми глазами, похожий на японца; другой — тощий, огромного роста, с маленькой головой и обезьяньими руками до колен; третий, по контрасту с первыми двумя — с пропорциями и внешностью античного божества, особенно когда повернет свою великолепную голову в профиль к зрителям. Надо ли удивляться, что среди последних всегда было немало незамужних девиц и вполне замужних дам? И то сказать — где ещё в те годы женщина могла видеть прекрасных лицом и телом мужчин, безупречные фигуры которых облегающее трико не скрывало, а напротив, подчеркивало? Какие дядя Ваня придумывал псевдонимы! Сальватор Бамбула, Дядя Пуд, Ван Риль, Омер де Бульон… Календарь состязаний составлялся таким образом, что каждый следующий день был зрелищнее предыдущего, а состав борцов на завтра был заранее неизвестен и объявлялся только под конец представления. Зрители закатывали глаза и теряли голову. Господа офицеры занимали у сослуживцев полтинники «до 20-го числа», публика попроще закладывала в ломбард парадные костюмы. Когда интерес к чемпионату падал, объявляли о прибытии в город таинственной «чёрной маски», или «маски смерти» – анонимного участника, который укладывал на лопатки всех соперников и мог открыть лицо лишь в том случае, если проиграет. Маска была непростая — не карнавальная, а нечто вроде головного убора средневекового палача, из дыр в котором выразительно сверкали глаза. Когда борец стаскивал её с потной головы, то, по выражению классика, «обычно это был какой-нибудь известный, но почему-то выпавший из памяти чемпион».

Мода на французскую борьбу кончилась в 1920-е, вместе с отменой свободного предпринимательства. К началу 1930-х стало ясно, что деревянный цирк, выстроенный на скорую руку, дешевле снести, чем без конца ремонтировать, то и дело опасаясь пожара. В начале 1930-х вплотную подошли к строительству нового каменного здания, были даже закуплены стройматериалы, но проект так и не был осуществлен. Старый цирк пережил и войну, и первые послевоенные годы, пока в декабре 1949-го не сгорел дотла вместе со всем содержимым. В огне погибли львы великого Бориса Эдера, создателя советской школы дрессировки. Тула была буквально оглушена горем, по городу распространялись самые невероятные слухи. Их я, естественно, не помню, зато помню впечатления от прочтённой в юности книги дрессировщицы Натальи Дуровой, в которой она просто и буднично рассказывала о своем отце-дрессировщике, работавшем в те же примерно годы. Тогда я впервые задумался о том, что цирковые артисты дарят нам радость, рискуя даже не здоровьем — жизнью. Как тут не вспомнить еще одного классика?

Снова туда, где море огней,
Снова туда с тоскою моей.
Светит прожектор, фанфары гремят.
Публика ждет – будь смелей, акробат!
Со смертью играю, смел и дерзок мой трюк
Все замирает, все смолкает вокруг
Слушая скрипку, дамы в ложе вздохнут
Скажут с улыбкой: «Храбрый шут».

Новое здание Тульского цирка, построенное в 1963-м усилиями легендарного первого секретаря Тульского обкома И. Х. Юнака, памятно мне, конечно же, не этой песней. Когда я смотрю на фото, мне слышатся аккорды «Выходного марша», написанного И. О. Дунаевским в 1936-м для фильма «Цирк». Оркестр в Тульском цирке не просто играл — он гремел. Вот вроде бы всего-то полтора десятка музыкантов, с трудом поместившихся в маленькой ложе над форгангом, то бишь над занавесом, из-за которого появлялись артисты. Но какое они могли дать богатство мелодий и звуков! Как ударник умудрялся сопровождать наиболее опасные движения акробатов или пассы фокусников рассыпчатым металлическим ударом, звучавшим в мёртвой тишине словно выстрел! Как взмокший, с растрёпанными волосами дирижёр управлял музыкантами, стоя на краешке ложи спиной к манежу — и, заметим, безо всякого барьера. Когда в ходе номера цирк погружался в темноту, звуки музыки словно бы доносились со всех сторон, обволакивая. Иной раз, напротив, музыка становилась робкой и несмелой — как в репризах знаменитого Олега Попова. Помню, как он уютно располагался на тёмном манеже в луче прожектора, доставал из корзинки бутылку молока, а пятно света убегало, не давая ему отдохнуть и перекусить. В конце концов клоун сгребал лучик руками, так что тот становился совсем маленьким, аккуратно клал его в свою корзинку и со светящейся корзинкой уходил с манежа под гром аплодисментов. Я уже тогда понимал, что на самом-то деле осветитель гасит прожектор, а в корзинке загорается маленькая лампочка, но это ничуть не мешало маленькому чуду.

Конечно же, запомнились цирковые джигиты, которые проделывали на манеже совершенно немыслимые штуки. Ездили стоя на седле, пролезали под брюхом лошади, выстраивали на двух конях пирамиды из пяти человек и прочее в том же духе. Выходило это у них так легко и непринужденно, что казалось — да ерунда, так каждый сможет! Позже волею судеб мне довелось заниматься верховой ездой, и сколько раз, упав с лошади или растирая занемевшие ноги, я вспоминал тех самых лихих наездников — не перечесть. Памятен мне и трюк «распиливание женщины», причём в детстве разгадать его секрет я так и не смог. То есть головой, конечно, понимал, что никто никого не распиливает, но чувствовал огромное почтение к фокуснику в цилиндре и его партнёрше в лёгких белых шальварах и блестящем корсаже — как же они это делают? Когда впоследствии узнал как – стал уважать ещё больше. А цирк с медведями, которые лихо разъезжали по манежу на самых настоящих мотоциклах и автомобилях, вызывая жгучую зависть школьников, и мою в том числе? А цирк на льду – это вообще отдельная вселенная. Именно в России, в Москве, режиссёр А. Г. Арнольд впервые догадался, что привычные номера можно исполнять не на ковре манежа, а на ледяном поле, и это придаст им совершенно новое звучание. Кстати, как раз свежепостроенный Тульский цирк, не имевший своей труппы, в 1960-х стал для коллектива Московского цирка на льду репетиционной базой. И от лишних глаз подальше, и столица рядом, и современнейшее сценическое оборудование к вашим услугам. Отрепетировав программу и немного откатав её на тульских зрителях, цирк на льду убыл на гастроли в Брюссель, после чего появлялся на родине редко и ненадолго. В 1996-м, проездом из олимпийской Атланты в Токио, он завернул на пару недель в Тулу, где когда-то начинал. Никогда я не забуду «огненную даму», волосы которой могли вот-вот вспыхнуть от горящего хула-хупа, играющих в хоккей медведей, и конечно же, «цыганочку с выходом» от известного всем клоуна».

Вернуться к оглавлению.

«… я живо вообразил оба телеграфных аппарата с медными колесами, на которых были намотаны бумажные ленты, представил себе электрические батареи Лекланше, питающие телеграфные аппараты, представил себе двух телеграфистов – одного передающего депешу, а другого принимающего эту депешу в виде ряда точек и тире на длинной бумажной ленте, представил себе комиссию, состоящую из строгих господ в сюртуках и мундирах… они смотрят во все глаза, чтобы не было какого-нибудь мошенничества, и не могут поверить, что телеграмма пришла сама собой, без проволоки… Тогда они начинают тщательно искать проволоку: не спрятали ли ее куда-нибудь под пол, под обои и незаметно соединили между собой оба телеграфных аппарата. Но нет! Проволока явно отсутствует, а для большей убедительности тумбочки поставлены на особые стеклянные ножки».

Вернёмся, однако, в Тулу 60-х годов прошлого столетия. По каким именно улицам нашего города пролегала трасса кольцевой велогонки, мне, к сожалению, неизвестно. На одной из фотографий, из семейного архива Карукиных, сделанной, правда, несколько раньше, запечатлены велосипедисты, поворачивающие с улицы Коммунаров направо, на улицу Первомайскую. Раз уж в маршрут входила Коммунаров, она же с 1963 года проспект Ленина, значит, входила в него и Советская. По какой улице велогонщики спускались обратно к центру города, сказать сложно. Улица Фридриха Энгельса для этого не годилась – именно на неё в 1963 году была перенесена трамвайная линия из центра в южную часть города. Вполне подошли бы широкие по тогдашним меркам улицы Свободы или Бундурина. Далее маршрут, скорее всего, пролегал по улице Демонстрации 1903 года к площади Восстания. Так или иначе, но для организации велогонки пришлось бы перекрывать движение транспорта по улице Советской, что мы и видим на снимке, причем первый в длинной веренице трамвайных поездов стоит как раз возле пересечения с проспектом Ленина.

В то далёкое время трамвай можно было с уверенностью назвать основным городским транспортом. Троллейбус появился в Туле в 1962 году, к середине десятилетия имелось всего три маршрута – правда, достаточно протяжённых. Автобусных маршрутов было более десятка; кстати, в правой части снимка на столбе отчётливо видна табличка «Остановка автобуса Ул. Пирогова» и номера маршрутов 12, 13 и 13А. Да вот беда – тогдашние городские автобусы ЛиАЗ-158 из-за малой скорости, тесного салона и узких дверей с высокими ступеньками никак не могли «переварить» большие пассажиропотоки. Поэтому трамваи по-прежнему оставались вне конкуренции. Состав из двух стареньких, довоенного выпуска, вагонов – моторного Х и прицепного М – мог за раз увезти аж двести человек. Правда, на один квадратный метр площади пола вагона при такой загрузке приходилось аж восемь пассажиров, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Салон тоже был рассчитан прежде всего на стоящих пассажиров: по стенам две продольных скамьи из деревянных реек, между ними широченный проход, над которым свешивались обтянутые кожей ручки. Деревянные двери в таких вагонах открывали и закрывали сами пассажиры, из-за чего можно было, обладая минимальным навыком, соскакивать на ходу в нужном месте. Такой трюк был запрещен с тех самых пор, как трамвай появился в России – и с тех же самых пор его демонстрировали все, кому не лень, в особенности вечно опаздывавшие на занятия ученики и студенты. Особой опасности он не представлял – состав, набитый пассажирами, не разгонялся быстрее десяти километров в час. Можно было даже усмотреть в этом некую романтику. Помните старую песню про человека, оставшегося в одиночестве?

Не сходите с ума дни и ночи без сна,
Если ваша весна оказалась зима.
Не сходите с ума.
Вы сойдите с подножки трамвая
В том районе, где вас совершенно не знают.
Не сходите с ума, не сходите –
Телефон наугад наберите,
Незнакомки далекой услышьте слова.

Считается, что текст этот был написан для песни, появившейся в последнее десятилетие существования СССР, и даже исполнялся Людмилой Гурченко на финальном концерте «Песни-84». Много раз я замечал, что маститые поэты и писатели, даже если хотят соответствовать эпохе, всё равно сочиняют тексты по мотивам собственной молодости. Не стал исключением и Наум Олев, автор процитированных выше строк, в конце 1950-х и начале 1960-х наверняка отдавший посильную дань московским трамвайным подножкам. Уникальный был человек. Недоучившийся студент, литсотрудник, поэт, один из малозаметных тружеников нашей эстрады. Его перу принадлежат тексты нескольких сотен песен, которые кто только не исполнял – от Пьехи до Пугачевой. Моему поколению он наиболее известен по песням из фильмов про Мэри Поппинс – главным образом потому, что они выпускались на пластинке, где было указано его имя. Ибо кто ж их смотрит титры кинофильма в таком-то возрасте?

Подножками двух прицепных вагонов М, запечатлённых на фото, пользовались весьма активно. У вагона, на котором красуется трафарет третьего маршрута, весь задний правый угол кузова с подножкой и частью крыши ощутимо просел вниз. Кузова таких вагонов были деревянными и по конструкции напоминали современный каркасный дом: остов из мощных брусьев, обшивка из досок, окна в деревянных рамах, крыша тоже дощатая, сверху покрытая брезентом, пропитанным несколькими слоями масляной краски до состояния непробиваемой шкуры. Что поделать – листовой металл в 1920-е и 1930-е был дефицитом, в гражданском секторе его экономили как могли. Хлипкий кузов опирался на мощную раму, склёпанную из стальных деталей, благодаря прочности которой такие вагоны служили по нескольку десятков лет.

Вагоновожатый (словосочетание «водитель трамвая» до сих пор режет мне слух) работал стоя. Левой рукой он удерживал рукоять контроллера (аналог педали газа в автомобиле), а правой – рукоять воздушного тормоза. На случай его отказа тут же, справа, располагался привод ручного тормоза, отдалённо напоминавший корабельный штурвал, выкрашенный в ярко-красный цвет. Если на мокрых рельсах колёса начинали буксовать, под них следовало подать песок. Справа от вагоновожатого была смонтирована железная воронка с трубой, уходившей под пол вагона, к передней колёсной паре. В воронку обычным жестяным совком сыпали песок из ящика, притулившегося возле правой передней двери. Особенно легко колёса срывались в буксование осенью, когда рельсы засыпало опавшими листьями. Даже таблички такие висели на растяжках контактной сети – «Осторожно, листопад!», я их ещё застал. При этом вагоновожатый не забывал следить за дорогой и отгонял лезущих под колёса звонком, приводившимся от особой педали. Всё это вместе взятое именовалось отнюдь не кабиной – её вагоны Х не имели как таковой. Называлось это постом управления и вызывало ассоциации с часовым, который должен стойко переносить тяготы и лишения, не покидая поста ни при каких обстоятельствах. Для полноты картины надо добавить, что в вагоне не было отопления. На зимнее время вагоновожатый и кондуктор снабжались тёмно-синими на вате шинелями, весившими, наверное, килограммов по двенадцать, и секретным русским оружием – валенками с огромными галошами.

Конечно, по сравнению с такой техникой вагоны КТМ-1 и КТП-1, видимые на заднем плане снимка, выглядели просто космическими кораблями. Металлический, правда, с фанерной крышей, кузов, окна на резиновых уплотнителях, пневматические двери, сиденья (хоть и обитые рейкой, но уже поперечные, а не продольные)… Кабина вагоновожатого была отгорожена от салона застеклённой перегородкой, имела систему отопления, и трамваем он управлял, сидя на своём персональном сиденье. А чего стоили блестящие хромированные накладки бамперов и обрамление передней фары (была она одна и располагалась по центру кузова)! За этим великолепием скрывалась технически довольно примитивная начинка, принципиально не отличавшаяся от внутренностей старых трамваев. Причина проста: вагоны КТМ-1 (моторный) и КТП-1 (прицепной) выпускались с 1949-го, когда ни одно из трамвайных хозяйств в разрушенной войной стране не было в состоянии обслуживать и ремонтировать сколько-нибудь сложную технику. Может быть, поэтому активное использование трамваев КТМ в Туле продолжалось недолго, всего-то два с небольшим десятка лет. А с середины 1960-х на смену им в город стали поступать хорошо знакомые нашему поколению чешские Татры, часть из которых дожила до ХХI века».

Вернуться к оглавлению.

Зачастую, как говорится, из-за деревьев было не видно леса. Кто, скажите на милость, помнит, что тульская улица Луначарского названа не в честь наркома просвещения, а в честь его брата Платона Васильевича, в 1901 году высланного из Москвы в Тулу, создавшего в нашем городе комитет партии большевиков и несколько лет принимавшего активное участие в его работе?

В 1920-е новой власти не понравилось название улицы Зайковой, носившей имя тульского оружейника и домовладельца, и её переименовали в честь большевика, погибшего в Гражданскую войну, но хотя бы тульского уроженца — Владимира Александровича Осташева. А вот переименование улицы Гольтяковской, некогда получившей своё название от династии оружейников и предпринимателей Гольтяковых, в улицу Чапаева, ничего, кроме сожаления, не вызывает. Легендарный комдив, конечно, был героем, но к Туле-то он какое имеет отношение? Улицу Демидовскую в 1922-м переименовали в честь В. Володарского, профессионального революционера, который о Туле если и знал, то понаслышке. Историческое название улице вернули только в 1990-е. Кстати, к разного рода переименованиям и возвращениям тоже надо подходить с умом. Вот почему я, к примеру, категорически против того, чтобы улица Металлистов вновь стала Пятницкой? Да потому, что в России было много церквей в честь Параскевы Пятницы, а значит, могло быть немало Пятницких улиц. Ближайшая из них к Туле, знаменитая улица купцов и трактиров, находится в Москве. А вот улица Металлистов на просторах России-матушки одна-единственная. Названа она была в 1924-м в честь Тульского отделения союза, объединявшего специалистов по обработке металла. Здание профсоюза, оно же рабочий клуб, дожило до наших дней (ул. Металлистов, 5-а) и в 2020-м получило статус памятника архитектуры. Набережная Дрейера, улица братьев Жабровых, Чулковский мост, Демидовская плотина, Платоновский лес, Баташевский сад, магазин Филиппова, аптека Белявского… Только так, по крупицам, по кирпичикам, можно воссоздать неповторимый облик нашего города, нашей малой Родины.

Возвращаясь к тому, с чего начали – так почему же запечатлённая на фото застройка (по сути – один старый трёхэтажный дом) названа по улице Коммунаров, которой к 1978-му в Туле не было уже целых пятнадцать лет? На мой взгляд, потому, что именно на эпоху улицы Коммунаров (1918 – 1963) пришёлся её расцвет. В этих, ныне не существующих, кварталах кипела жизнь. Жилые дома с магазинами в первых этажах, дом обкома и облисполкома, в его первом этаже – Музей оружия, рядом – областная библиотека. Одно из зданий на месте «белого дома», в Шурдуковском переулке, занимало относившееся к ней книгохранилище, и адрес «Шурдуковский, 4» был памятен многим тульским студентам 1950-х и 1960-х. Никто ещё не знал, что в Москве уже разрабатывается новый генплан, согласно которому едва ли не весь исторический центр Тулы должен был отправиться под бульдозер. Глубоко символично, что на первом этаже в кадр попали бетонные опоры с характерными ригелями – часть каркаса «белого дома», со стройки которого и сделан снимок.

Запечатлённая на фото трёхэтажка встречается лишь на немногих снимках. Сколько-нибудь подробных сведений о ней, судя по всему, не сохранилось. Такова горькая ирония – рассуждая об утраченной застройке тульского центра, мы, как правило, даже толком не знаем, что потеряли. Можно лишь с уверенностью предположить, что типичный для дореволюционной Тулы двухэтажный дом был надстроен третьим этажом в конце 1920-х или в 1930-е. Такой вывод напрашивается, если сравнить формы окон, лепные наличники и тяги первых двух этажей с абсолютно гладкими стенами третьего, украшенного лишь двумя балконами с простенькими, но изящными решетками. Подобные надстройки были типичным для довоенных времен явлением – добротная кладка старинных стен легко могла выдержать ещё один этаж, тем более с лёгкими деревянными перекрытиями. На первом этаже сохранились вывески двух магазинов – «Книги» и, судя по всему, «Культтовары». Последний термин ныне прочно забыт, а в 1930-х – 1960-х так называли магазины, предназначенные, говоря официальным языком, для удовлетворения культурных потребностей трудящихся. Там можно было приобрести много чего интересного – от игрушек и канцтоваров до музыкальных инструментов, от настольных игр и футбольных мячей до фотоаппаратов. Специализированные «Спорттовары», «Фототовары» и «Музыкальные товары» появились в нашем городе много позже. Ещё одна характерная примета, выдающая дом под снос – на окнах нет ни одной занавески. Это я вам говорю как немало походивший по старой застройке Заречья и Чулкова в начале 1990-х.

Нужно сказать несколько слов и о храме, возвышающемся на заднем плане. В СССР здания, в том числе церковные, построенные в «русском стиле», почему-то не жаловали. Популярные издания о такой архитектуре всегда отзывались отрицательно. Здесь же все признаки стиля налицо: массивный силуэт, вытянутые по вертикали окна, обрамлённые небольшими колоннами, узорчатая кладка, несколько рядов кокошников и мощное пятиглавие. Главный купол почему-то всегда напоминал мне шлем Ильи Муромца из детских книжек. Свято-Успенский девичий монастырь был возведен южнее Кремля, по-видимому, в конце 1640-х годов. Первый главный собор обители был каменным двухэтажным. В конце XVIII столетия на его месте воздвигли одноэтажную каменную церковь. Сто лет спустя она пришла в ветхость и в 1899-м была разобрана, а в 1902 году здесь выстроили двухэтажное здание, существующее и поныне. Нижний тёплый храм имел один престол во имя равноапостольной Марии Магдалины и великомученика Пантелеймона целителя, верхний – главный престол Успения Пресвятой Богородицы и приделы во имя иконы «Неопалимая Купина» и во имя Александра Свирского. Росписи храма, выполненные в 1909 году, являются копией знаменитых фресок В. М. Васнецова во Владимирском соборе Киева, но имена их авторов пока не установлены. Почему же храм пощадили (хотя согласно одной из городских легенд, пытались взорвать)? Вероятно, по очень простой причине – ещё с довоенных времен здесь размещалось фондохранилище Государственного архива Тульской области. Основное здание архива и читальный зал находились неподалеку – за цирком, в здании церкви Николы за валом (ул. Пионерская, 17).

Я впервые увидел старинный собор таким, каким он запечатлён на этом фото – без крестов, с малыми барабанами, перекрытыми вместо глав коническими кровлями из проржавевшего оцинкованного железа. Часть медной обшивки центральной главы то ли пытались ободрать (что любили делать воинствующие безбожники, когда снимали кресты), то ли она была утрачена со временем. Оставшиеся листы приобрели зеленовато-серый цвет и издали напоминали нечто среднее между мхом и шкурой доисторического животного. Как же я радовался, когда во второй половине 1980-х восстановили боковые главы, установили на место кресты, заменили обшивку крыш кокошников и центральной главы! Первые несколько лет, пока свежая медь не покрылась шоколадной патиной, купола сияли в лучах закатного солнца ярче, чем у Успенского собора Тульского кремля. С тех пор внешний вид церкви не изменился. В 2006-м Свято-Успенский храм был возвращён верующим, а в 2012-м – полностью отреставрирован, включая росписи и внутреннее убранство».

Вернуться к оглавлению.

Строители могли не выходить на объект по полгода, а затем к Октябрьским или к Новому году работать сутками напролет, лишь бы хоть как-нибудь спихнуть здание приемной комиссии. Разумеется, наряды при этом оплачивались по самым высоким расценкам. О качестве можно было даже и не заикаться: повезет – сделают как надо, а не повезет – это уже будут проблемы заказчика.

Главной причиной этого грустного явления, как считается, была нехватка средств. В последние десятилетия своего существования СССР тратил на оборону космические суммы, прочие же отрасли финансировались по остаточному принципу. Да и рабочих рук не хватало – привлечение строители из других регионов стали нормой именно в те времена. Были это выходцы отнюдь не из южных республик, а все больше из совсем уж сермяжной глубинки северной и центральной России. Набирали их строго по установленным лимитам (было такое понятие – лимитчики, на молодежном жаргоне «лимита», с ударением на последнем слоге). Жили они в общежитиях, трудились там, куда не желали идти местные. Стимул был вполне конкретным: получить прописку в крупном городе, вначале временную, потом постоянную, а отпахав положенный срок, ближе к старости – и собственную малометражную квартирку где-нибудь на окраине. Правда, для небогатой Тулы лимитчики были явлением нетипичным, и работали они в основном не на стройках, а на заводах – на том же комбайновом или на Тулачермете. Большинство же их стекалось в Москву, Ленинград и в прочие города-миллионники. В Кронштадте в наши дни существует целый район (на местном жаргоне именуемый почему-то Простоквашино), некогда построенный как жилье для граждан, набранных по лимиту на стройку дамбы (ныне – Комплекс защитных сооружений Санкт-Петербурга).

Для Тулы конец 1970-х и 1980-е можно с полным правом назвать временем долгостроев. Если в 1960-е строительство крупных общественных зданий по индивидуальным проектам (тех же цирка и драмтеатра) занимало от трёх до пяти лет, то в 1970-е и 1980-е эти сроки увеличились более чем вдвое. Дом науки и техники (ул. Менделеевская, 1) строили примерно семь лет, диагностический центр (ул. Фридриха Энгельса, 58) – около восьми. Еще дольше возились со зданием областной библиотеки (ул. Фрунзе, 13) и с комбинатом бытового обслуживания (ул. Демонстрации, 10-б). Оба объекта потом долго стояли заброшенными и никогда так и не использовались по назначению. Большинство прочих долгостроев удалось с грехом пополам завершить к концу 1980-х, но этих подвигов уже никто не оценил. В стране вовсю бушевала перестройка, до летящих с постаментов памятников оставались считанные месяцы, а там недалече было и до фразы «берите суверенитета столько, сколько сможете». Разве что новый Зареченский мост удалось частично возвести за год с небольшим, дабы в июле 1980-го пронести по нему Олимпийский огонь – но и здесь окончательная достройка заняла целых три года. Все это время большая часть автотранспорта из Заречья на городскую сторону была вынуждена двигаться через Чулковский мост – по счастью, уже новый, выстроенный в 1974-м и окончательно принятый в эксплуатацию двумя годами позже. Кстати, в начале 1980-х в городе циркулировали упорные служи о том, что трещина, обнаруженная в конструкциях старого Зареченского моста (постройки 1948 года), была на самом деле не трещиной, а компенсационным швом, предусмотренным проектом, и что глаза на это якобы открыл архитектор моста, да вот только нашли его слишком поздно. Но даже если это и правда, документального подтверждения версии вполне может и не найтись. Достоверно известно лишь, что ломали старый Зареченский мост чуть не дольше, чем строили новый – крепок оказался железобетон, уложенный при Иосифе Виссарионовиче.

В общем, к началу 1980-х центральную часть Тулы буквально заполонили кирпичные коробки без окон, обнесенные двухметровыми дощатыми заборами, выкрашенными линючей бледно-зеленой краской. Для солидности на них любили развешивать плакаты вроде «Научно-технический прогресс на службу родине Октября» или «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!», но несознательный народ лишь отпускал по этому поводу мрачные антисоветские шуточки. Ещё заборы служили для размещения афиш, например, таких как «Летайте самолетами Аэрофлота!» (можно подумать, что в Союзе был выбор). Однако более всего мне запомнился здоровенный (длиной, наверное, метров двенадцать и высотой в рост человека) черно-желтый шрифтовой транспарант, который рекламировал цирковую программу знаменитого советского фокусника Отара Ратиани «Человек-невидимка». Это произведение оформительского искусства году так в 1983-м несколько месяцев украшало собою забор вдоль проспекта Ленина, на месте нынешнего Южного рынка. Некогда существовали планы построить там большую гостиницу (по непроверенным слухам, «Интурист»), но при рытье котлована были задеты водоносные слои и на месте стройки образовалось камышовое озерцо с торчащими оголовками свай, и проект забросили. Дабы разруха не бросалась в глаза высоким гостям, возвели тот самый забор – как гласила народная молва, за одну ночь, к визиту президента Франции Валери Жискар д’Эстена, впервые посетившего Ясную Поляну в 1975-м. Правда это или домысел, проверить вряд ли удастся. Так вот, всё бы ничего, но господа оформители то ли в спешке, то ли под влиянием винных паров вместо буквы «О» изобразили в первом слове букву «Е». «ЧЕЛЕВЕК-НЕВИДИМКА» провисел в первоначальном виде напротив главного корпуса пединститута, наверное, дня три, после чего ошибку без лишнего шума исправили — благо очертания букв позволяли. Не было тогда ни смартфонов, ни соцсетей, не то что нынче.

Рекордсменом среди местных «строек века» стал, конечно же, «белый дом» — один из этапов его возведения как раз запечатлен на снимке. Нынешнее его жаргонное название появилось лишь в прессе эпохи перестройки и гласности, в самом конце 1980-х. В те времена в журналистике хорошим тоном считалось, если уж пишешь что-то о Советской власти, непременно написать это с какой-нибудь подковырочкой. Один весьма известный в Туле конца 1980-х и начала 1990-х журналист (ныне, по слухам, проживающий в Польше) неизменно называл в своих заметках памятник Ленину на одноименной площади Тулы не просто «Ильич», но «шароголовый Ильич». Такой вот пунктик был у человека. На этом фоне пресса начала 1980-х были куда спокойнее и сдержаннее, хоть и несравнимо скучнее. Новое здание, где под одной крышей должны были разместиться все партийные и советские структуры, управлявшие городом и областью, называлось в печати исключительно Домом Советов. Цели архитекторов, составлявших его проект в Москве, по тем временам выглядели весьма благими: открыть вид на недавно отреставрированный Кремль и на здание областной библиотеки (ныне Музей самоваров), а кроме того, наконец-то создать городскую площадь, где можно было бы проводить военные парады и демонстрации трудящихся.

С главной площадью у Тулы не заладилось еще во времена екатерининского регулярного плана 1779 года. В 1920-е исполняющей её обязанности была назначена треугольная площадка на углу улиц Советской и Демонстрации 1903 года (до 1928 г. – ул. Калужской), наименованная по такому случаю площадью Восстания. Однако по меркам характерной для 1970-х гигантомании её уже не хватало для колонн с портретами и лозунгами. Сам проект был весьма смелым по тем временам: выступавшие за периметр фундамента два последних этажа, вертикальные ребра, придававшие фасаду ритмичный рисунок, облицовка из стекла и пластика, серебристые алюминиевые оконные рамы… На прилегающей территории предполагалось разбить сквер с фонтанами, оборудованными цветной подсветкой. Имелся и свой небольшой фонтанчик во внутреннем колодцеобразном дворике. О том, что одновременно с возведением этого великолепия будет снесено три квартала ценнейшей исторической застройки, никто, похоже, всерьез не думал. В те времена даже здания XVIII столетия, коих в современной Туле осталось раз, два и обчелся, играючи отправлялись под бульдозер. Что же говорить о домах XIX и начала ХХ веков, составлявших архитектурное лицо старого города? Многие из них даже не имели статуса памятника архитектуры. К тому же после многолетнего использования под коммунальные квартиры им требовалась дорогостоящая реставрация. А экономика, как любил говорить дорогой Леонид Ильич, должна быть экономной.

Точная дата закладки Дома Советов мне, к сожалению, неизвестна. Зато я помню, что не успев начаться, стройка тут же обросла слухами один нелепее другого, и с годами их только множилось. То при рытье котлована якобы обнаружилась какая-то скала, не замеченная геологами, которую нельзя было трогать, а раз тронули – весь центр Тулы начнет буквально проваливаться в болото. То нашлось старинное кладбище, откуда кости вывозили чуть не грузовиками, а ещё строители откопали залежи конского навоза двухсотлетней давности, который якобы и растащили по личным участкам. Конский навоз, к слову сказать, о ту пору был легендой среди дачников, и за самосвальный кузов этого ценного органического удобрения шофёр дядя Вася мог не просыхать с утра до вечера. И о том, что цокольный этаж нового здания будет связан подземными туннелями с… Тут рассказчик обычно умолкал, испуганно прикрывши рот ладошкой, что являлось поводом налить ещё по одной и поговорить о чём-нибудь нейтральном, например, о футболе.

Когда строительство вступило в завершающую фазу, некоторые граждане клялись и божились, что внутренние помещения в здании облицованы какой-то дорогущей и сверхдефицитной плиткой – конечно же, импортной. И что якобы её вначале положили, а потом стали прокладывать коммуникации, из-за чего плитку пришлось долбить, а новую взять было негде. Как неоднократно бывавший в этом здании в начале 1990-х ответственно заявляю – враньё. В кабинетах начальства там были панели из шпонованного ДСП, в кабинетах попроще – крашеная штукатурка, а в местах общего пользования – обычная советская белая плитка. Сей слух возник, видимо, из-за того, что к началу 1980-х абсолютно любая керамическая, или, как тогда говорили, кафельная плитка в СССР стала дефицитом. Купить её можно было исключительно по знакомству и с переплатой. Из всего этого народного творчества к истине относится лишь то, что в центре Тулы действительно поднялся уровень грунтовых вод, затопивших подвалы исторических зданий. Но это беда многих старых городов, где из-за плотной застройки нарушен естественный сток. Противоядие известно – дренаж и ливневая канализация, что, конечно, недёшево, но зато делается один раз и на века. Белый же дом ныне воспринимается как яркий представитель архитектуры советского модернизма. За прошедшие полвека он тоже стал частью нашей истории – из песни, что называется, слова не выкинешь.

Вернуться к оглавлению.

По тем временам он был достаточно высоким – верхние края его окон выступают над уровнем тротуара и по сей день, после двух веков нарастания культурного слоя. Главный вход в здание, по-видимому, изначально располагался со стороны Садового переулка. На это указывает общая композиция фасада, центральная часть которого образует широкий ризалит, украшенный четырьмя пилястрами с простыми дорическими капителями. Плоскости фасадов дополнены лепниной в виде картушей, окна обрамлены прямоугольными наличниками, нижний этаж отделан крупной рустовкой. Предусматривался ли такой декор изначально, или же он появился позже, к сожалению, неизвестно. Из гостиной второго этажа можно было выйти на обширный балкон, от которого сохранилась лишь изящная кованая решетка, которую поддерживают четыре ажурных кронштейна. Для XVIII столетия их рисунок был типичным, но в нынешней Туле он не имеет аналогов.

Исторический вход и парадная лестница были утрачены, вероятнее всего, при перестройке дома после большого тульского пожара 1834 года. По-видимому, тогда же была сооружена одна из достопримечательностей здания – редкая для Тулы винтовая лестница литого чугуна. Я хорошо помню центральный столб, украшенный орнаментом, массивные ступени и красивейшие узорчатые балясины, увенчанные изображениями орлиных голов. Вход на её нижнюю площадку располагался со стороны двора, в дальнем от Менделеевской углу. Утрачена она была уже в XXI веке, как это часто бывает, после расселения дома и задолго до начала реставрационных работ. Остается лишь надеяться, что это произведение искусства отправилось не в металлолом, а на строительство какого-нибудь коттеджа. К началу ХХ столетия часть жилых помещений, как выражались в старину, «сдавалась внаем». Квартиры в купеческом гнезде были достаточно приличными – так, здесь снимали жилье офицеры дислоцировавшегося в Туле 11-го пехотного Псковского полка. Его казармы, уже не существующие, располагались на участке, ограниченном с трёх сторон нынешними улицами Фрунзе, Коминтерна и Сойфера. За домом вдоль Менделеевской протянулась обширная территория усадьбы с хозяйственными постройками, ограждённая массивным кирпичным забором с арочными воротами.

После Октябрьской революции дом постигла та же участь, что и подавляющее большинство старинных каменных зданий в историческом центре Тулы. Прежние владельцы либо сгинули в водовороте эпохи перемен, либо эмигрировали. Тех, кто остался, новые власти, по тогдашнему выражению, «уплотнили», оставив им в лучшем случае по одной комнате на человека, а то и на семью. Освободившиеся в большом количестве квартиры либо заполнили советскими учреждениями, либо превратили в коммунальные. Мало того, под жильё определили даже бывшие хозпостройки. Новым обитателям не было никакого резона вкладываться в сколько-нибудь серьёзные ремонты, таланты же советского жилкомхоза общеизвестны. Да и с какой стати беречь наследие старого режима, если большая его часть должна была отправиться под снос? Именно поэтому к концу 1980-х весьма значительная часть исторических зданий Тулы представляла собой печальное зрелище. Но бывшему дому Лопатина повезло: в 1990-е он был взят под охрану как памятник архитектуры. Видимо, по этой причине обкатанная схема «расселение – «бомжатник» – пожар – снос – точечная застройка», которая успешно использовалась в старых кварталах, дала осечку. В 2023-м охранный статус был распространен на все постройки бывшей купеческой усадьбы. Последние несколько лет в здании идёт масштабная реставрация, в будущем здесь должен открыться филиал Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева.

Значительно меньше следов в истории оставили два здания на переднем плане снимка. В начале ХХ столетия оба они принадлежали тульскому купцу и рыбопромышленнику И. К. Платонову. Первое из них (ул. Менделеевская, 2) известно моему поколению как Дом учителя. В некоторых источниках можно встретить информацию, что в конце XVIII века оно принадлежало «купеческой жене 3 гильдии Катерине Селиверстовне Савищевой», однако в данном случае речь скорее всего идет не о здании, а об усадьбе в целом. Дошедший же до наших дней одноэтажный дом, судя по всему, был построен во второй половине XIX столетия. Фасад, украшенный двумя ризалитами, строго симметричен, входные двери в левом ризалите зрительно уравновешиваются большим полуциркульным окном в правом. Среднюю часть украшают пять окон такой же формы, но меньшего размера. Остекление выполнено сплошным, без переплётов, что для старой Тулы явление достаточно редкое. Фасад не оштукатурен, роль декора выполняет узорчатая кирпичная кладка. Над входной дверью сохранился ажурный кованый козырек. Справа от здания – короткая, но весьма выразительная кирпичная ограда с большими воротами и калиткой. Слева от ворот всегда, сколько я себя помню, располагалась ниша, устроенная опять-таки для симметрии, а вот находившуюся с правой стороны калитку аккуратно заложили кирпичом лишь в XXI веке. Во дворе усадьбы расположен флигель, и вот он-то, скорее всего, относится к XVIII веку, судя по низким потолкам и небольшим окнам.

Большой дом с самого начала был рассчитан на изрядное количество гостей. На впервые вошедшего он производил примерно такое же впечатление, как и Дом офицеров, то бишь Дворянское собрание. Сразу за входом располагались большие сени с ведущей вверх лестницей из нескольких ступеней, справа от неё – обширный, очень светлый зал с высоким потолком, который так и хочется назвать «бальным». В советское время здесь располагался Дом работников просвещения. А в начале 1990-х доживал последние годы некогда весьма знаменитый в Туле молодежный театр-студия «Алый парус». Долгие годы он вместе с молодежным театром «Диалог» под руководством Зои Григорьевой и Евгения Крючкова был гордостью Дворца культуры Профсоюзов. Однако пришли новые времена, у «Профов» сменилось руководство, а затем и собственник… Сегодня от «Алого паруса» остались лишь воспоминания, а на месте ДК возле Центрального парка строится развлекательный центр. Дом учителя в начале 2010-х перебрался в здание на улице Ленина, 22, некогда выстроенное купцами Добрыниными, под одну крышу с центром повышения квалификации работников образования. В здании на Менделеевской, 2 после капитального ремонта открылся МФЦ, существующий и сегодня.

О следующем доме (ул. Менделеевская, 4) информации в открытых источниках и того меньше. Судя по классическому фасаду, выстроен он был никак не позднее 1840-х годов, а скорее всего гораздо раньше, нынешний же вид, как и многие дома тогдашнего тульского центра, приобрёл вследствие реконструкции после пожара 1834 года. Студентам и выпускникам тульского педагогического института он памятен тем, что здесь, напротив старого корпуса, долгие годы размещалась Областная библиотека работников образования. Когда-то её разместили тут очень мудро: институт рядом, да и «медицинский корпус» (он же 5-й) в Черниковском не сказать чтоб далеко. Преподаватели «педа», особенно старой закалки, частенько рекомендовали особо старательным студентам пользоваться именно этой библиотекой: народу тут занималось поменьше, а вот ассортимент книг был весьма неплохим. Чтобы попасть в помещение абонемента, нужно было пройти в библиотеку со стороны небольшого, заросшего травой и кустами дворика, подняться на второй этаж (по-моему, даже по деревянной лестнице), и затем сколько-то ещё пробираться, лавируя между старинными шкафами, издававшими неповторимый запах книжной пыли. Помимо библиотеки, двор запомнился ещё одной достопримечательностью. Вскорости после декабря 1991-го, когда гражданам свежеиспеченной Российской республики официально разрешили иметь доллары, марки и прочие фунты стерлингов, здесь появился первый в Туле валютный магазинчик. Торговали там маленькими радостями жизни вроде электроники, хорошей выпивки и дорогих сигарет – товара для тех времен просто незаменимого. Кстати, первые организованные группы тульских «челноков» отправлялись в свои путешествия совсем рядом, со стоянки у Дома техники, на красном «Икарусе» с непривычным номером «ТСК». Вывеска у магазинчика была нарочито неброской: кому надо, тот знает, а случайным гостям в таких заведениях никогда рады не были. Дабы же потенциальные клиенты не прошли мимо, им адресовали особый сигнал: слева от дома, на арке ворот, повесили небольшую табличку. Увидев её, я вначале подумал, что это запрещающий дорожный знак, и лишь приглядевшись, понял, что заключено в красный круг и перечёркнуто косой чертой не что-нибудь, а изображение жёлтенькой рублёвой бумажки. Сразу стало ясно, что хождение рублей здесь запрещено. Явно рисовал человек творческий, с фантазией, и очень жаль, что прожило его творение всего несколько лет».

Вернуться к оглавлению.

Соответственно, сократились и валютные поступления – при том, что СССР к тому времени был критически зависим от импорта продовольствия. Пшеницы твёрдых сортов, например, у нас выращивали очень мало – практически вся она закупалась в США и в Канаде. А без муки из неё ни макарон приличных не сделаешь, ни хлеба нормального не испечёшь. Помнится, в начале 1980-х нарезной батон стоил 25 копеек, и на вкус он был куда как приятнее нынешних булок, с бабушкиным вареньем заходил просто на ура. Где-то году к 1985-му ему появилась альтернатива – тоже батон нарезной, того же веса, только по 23 копейки. И вот каково было это чудо советского хлебопечения, нынешнее молодое поколение представить не в состоянии. Черствел он быстро (именно тогда появилась манера хранить хлеб в полиэтиленовом пакете), внешне напоминал расползшуюся лепешку, и на вкус был так себе. Народ в массе своей относился с пониманием – ещё живо было поколение, заставшее и хлебные карточки, и прикрепление к магазинам. Властям же, дабы не пришёл царь-голод, приходилось экономить на чём только можно – в том числе и на столь затратном деле, как капитальное строительство.

Хорошо, что к 1983-му с грехом пополам успели достроить Дом Советов и новый Зареченский мост. После этого активно возводилось лишь дешёвое панельное жильё. Панели делал местный завод крупных деталей, что возле Тулачермета, плиты перекрытий – несуществующий ныне завод ЖБИ на Сурикова. Лепили эти бело-кофейно-коричневые девятиэтажки – только в путь, отправив под снос практически все деревянные дома в Чулково и значительную часть – в Заречье. Для человека, всю жизнь топившего печку и таскавшего воду из колонки, квартира в таком панельнике казалась настоящим раем. Ну и пусть, что после заселения лифт по полгода не работает – дотопаем на девятый пешком, чай, не баре. На стены, покрашенные бурой болотной краской или оклеенные дешевыми обойчиками, тоже внимания особо не обращали – на первое время сойдет, а там поменяем. Благо в те же годы на улице Кауля открылся фирменный магазин от местной обойной фабрики (тоже, кстати, не дожившей до наших дней). Хуже было с пластинчатыми радиаторами, прекрасно памятными моему поколению. Эта уникальная конструкция быстренько забивалась пылью и почти переставала работать. Снаружи вроде теплая, а не греет. Продувка пластин пылесосом помогала мало. После промывки водой между ними и трубой, на которую они были насажены, появлялась ржавчина, и через годик-другой прибор переставал греть окончательно. Кто мог, доставал через знакомых чугунные батареи, в том числе и срезанные из старых зданий. Остальные кутались в кофты, надевали штаны с начесом и тёплые носки, не жалели бумаги и клейстера на заклейку косых и рассохшихся окон, в особо морозные дни грели кирпич на газе. Тоненькую входную дверь из ДСП обивали изнутри кожзаменителем со струной при помощи особых обойных гвоздиков, которые нынче уже не выпускают. Обивали, как правило, не сами, а с привлечением спецов по объявлению в «Тульской панораме». У этих бойких улыбчивых ребят всегда имелись в наличии материалы, коих в свободной продаже было не купить. Занимала процедура от силы полчаса, и стоила 15 советских рублей – а это, между прочим, почти шестая часть зарплаты начинающего инженера. Ничего! Зато из подъезда в квартиру не дует. Но главное, как говорил персонаж популярного фильма в исполнении Всеволода Санаева, «смотри, что получается: вода рядом, дров не надо, в огороде копаться не надо… Да ведь подумать страшно!».

Продолжим, однако, рассказ о судьбе исторического центра. В августе 1985-го ушёл на персональную пенсию союзного значения Иван Харитонович Юнак. Его преемник, судя по всему, более всего остерегался беспокоить союзное начальство, а уж просить у него новых денег тем более. К середине 1980-х работы по перестройке центра практически прекратились. Одним из последних отправился под бульдозер знаменитый некогда «дом-утюг» на площади Восстания, на углу с улицей Фридриха Энгельса – ныне на этом месте собственно торговый центр «Утюг». Есть в Туле несколько зданий, которые дошли до наших дней только по причине нехватки бюджетных средств в позднесоветские годы. Таковы, например, дом Сисиных (проспект Ленина, 26) и соседний с ним дом Засыпкиных на углу улицы Каминского (проспект Ленина, 28 и 28-а). По слухам, на их месте предполагалось возвести многоэтажное общежитие завода «Октава». Многочисленные анекдоты про женские «общаги» мы приводить не будем, но ежели вспомнить, что до 1917 года в угловом доме помещалась гостиница Чайкина с пресловутыми «нумерами», то легкая усмешка истории налицо. Предполагалось ли сохранить «обкомовскую» поликлинику (она же поликлиника № 2) на улице Каминского, 22 – науке, как говорится, неизвестно. Скорее всего нет – в ту пору старались сносить и застраивать целые кварталы, а часть этого квартала со стороны Центрального переулка была освобождена от старых построек много раньше, и ещё в советские времена принадлежала заводу «Октава».

Вернёмся, однако, к тому, с чего начинали – ко Дворцу пионеров. Выглядело это здание в середине 1980-х далеко не лучшим образом: обшарпанный фасад, ржавая крыша, да и интерьер, помнится, оставлял желать много лучшего. Тульский центр в те годы почти повторил судьбу московского. Жилых домов в нём с каждым годом оставалось всё меньше, преобладали разного рода организации и конторы, а значит, и людская активность мало-помалу перемещалась в новые районы. Площадь Челюскинцев весь день была практически пустынной. Оживала она только по утрам и вечерам, когда люди шли с работы и на работу, да был ещё небольшой всплеск активности в середине дня, когда заканчивались занятия в соседнем ПТУ № 4 (ныне колледж имени Никиты Демидова; ул. Металлистов, 2-а). В те же примерно годы пригородные автобусы переместились от церкви Благовещения на новую автостанцию под Демидовским путепроводом. Чуть позже закрылся ресторан «Упа», а конечная троллейбуса «Площадь Челюскинцев» стала тупиковой, и на ней отстаивались троллейбусы в межпиковое время. Как раз момент опускания (а может, наоборот, подъема) штанг токосъемников и запечатлён на фото – следовательно, сделано оно или часов в десять утра, или часа в три дня. Сам троллейбус ЗиУ-9 довольно свежий, с квадратными указателями поворотов – такие, в типовой окраске «бело-серый кузов с цветной окантовкой», поступали в Тулу с середины 1980-х.

С безлюдьем резко контрастирует киоск «Союзпечати» нового образца, прекрасно видимый в центре фото. Прочие точки по продаже прессы, существовавшие в городе к тому моменту, сохранились, судя по всему, с начала 1970-х. Моё поколение прекрасно помнит эти бело-синие прямоугольные будочки с небольшими витринами, с крохотным окошечком, куда подавали деньги и откуда появлялась свернутая в трубку газета, и с неприметной дверкой сбоку – для продавца. Вывеска на них делалась по старинной технологии – масляной краской на стекле, белыми буквами по синему фону. Новомодный же киоск из серебристо-серого алюминия, с большими окнами, с надписью огромными накладными металлическими буквами «СОЮЗПЕЧАТЬ» на подложке шоколадного цвета, в Туле был один-единственный – на площади Челюскинцев. Его собратья обитали в основном в Москве, возле станций метро, где из них торговали не только газетами, но и, например, цветами или проездными билетами. Основной их конструктивной особенностью было то, что застеклённая дверь для киоскера помещалась посередине передней стенки. В этой же двери было смонтировано окошечко и под ним – небольшая полочка. Летом, в жару, дверь обычно открывали и торговали непосредственно через неё, что давало редкое для тех лет чувство единения продавца и покупателя. Разрабатывались такие киоски, скорее всего, для установки в нишах подземных переходов или входов в метро, а на улице их можно было ставить вплотную друг к другу. Рассчитывались они, видимо, на немалый срок эксплуатации (алюминий – штука долговечная), но прожили недолго, примерно лет десять: в реалиях наступивших 90-х для них не было места».

Вернуться к оглавлению.

Были здесь и ресторан, и столовая, и кафе, и магазин полуфабрикатов – всё, что душе угодно. Качеству и вкусу местных блюд могла позавидовать любая тогдашняя городская столовая. В ресторане на втором этаже много лет подряд проходили выпускные банкеты двух тульских институтов – политехнического и педагогического.

К середине 1980-х былая слава осталась в прошлом. Здание порядком обветшало, купленное некогда в Америке оборудование полностью износилось и нуждалось в замене. Тихо и незаметно закрылся ресторан, благо к тому времени в Туле было более чем достаточно подобных заведений – «Дружба», «Отдых», «Кузнецкая слобода», «Банска-Бистрица», рестораны при гостиницах «Москва», «Тула» и «Центральная»… Более демократичная столовая прожила несколько дольше, о чём свидетельствуют припаркованные возле здания автобусы. Здесь кормили немногочисленные туристические группы, а также участников всевозможных конференций, съездов и прочих подобных мероприятий. Оригинальную вывеску 1930-х, выполненную весьма характерным для эпохи прямым шрифтом, в начале 1970-х сменили фигурные надписи «Упа» над торцевыми ризалитами и «Столовая» – над центральным входом. Для вящей красоты название реки, на которой стоит Тула, дополняли стилизованные изображения волн. По ночам рекламные конструкции подсвечивались неоновыми лампами: буквы «Упа» – белыми, волны – голубыми, а надпись «Столовая» – красными. Жаль, любоваться всем этим великолепием было почти некому. После восьми вечера площадь вымирала, и ночную тишину нарушали лишь запоздалые троллейбусы да вездесущие такси – тогда ещё с зелёным огоньком в правом верхнем углу лобового стекла. В дневное время фигурные вывески смотрелись странно на фоне обшарпанного фасада, выкрашенного в тускло-зелёный цвет. Такое явление для Тулы того времени было нормой, да и какой смысл вкладываться в отделку, если зданию требуются капитальный ремонт, на который уже выделены средства? Никто ещё не знал, что фабрика-кухня на долгие годы придёт в запустение, сохранится лишь по счастливой случайности и совсем в другом качестве.

При постройке фабрики-кухни предполагалось, что её услугами будут пользоваться не только рабочие оружейного завода и служащие советских учреждений, но и ученики школы ФЗО, которую возвели рядом с кремлём чуть позже – в 1932-м. Некогда на её месте стояла ещё одна из знаменитых тульских церквей – Казанская. Каменный храм так называемого московского типа на этом месте существовал с XVII века. Внешне он напоминал дошедшую до наших дней Благовещенскую церковь, но отличался от неё большими размерами, наличием придела, выполненного в классическим стиле, и более высокой колокольней. Здесь же, возле башни Пятницких ворот, находилась одна из немногих в тогдашней Туле полицейских будок, так как близость гостиного двора неизменно привлекала разного рода воришек и жуликов. Старый храм сильно пострадал при пожаре 1834 г., и в 1838 г. на его месте начали возводить новый, в классическом стиле, по проекту знаменитого тульского архитектора В. Ф. Федосеева. Строительство заняло два десятилетия – храм был освящён только в 1858-м, а колокольня ещё десятью годами позже. Классические формы, которыми церковь сильно напоминала храмы тогдашнего Петербурга, её не спасли, и в конце 1920-х городские власти с лёгким сердцем отправили здание на слом.

Надо сказать несколько слов и о школе ФЗУ, которая памятна моему поколению как ПТУ (профессионально-техническое училище) № 4. Во все времена всякому оружейнику хотелось передать секреты мастерства детям, но неподготовленного мальчишку к станку ведь не поставишь. Вначале нужно его обучить грамоте, привить кое-какие азы трудовой дисциплины, да и понять, чего он стоит как работник, из какого места у него руки растут. К тому же в 1884-м вступило в силу новое трудовое законодательство, согласно которому труд детей до 12 лет был запрещён полностью, а дети в возрасте 12–15 лет не могли работать более восьми часов в день с часовым перерывом. В 1885-м женщинам и детям дополнительно запретили работать по ночам. Подросток младше двенадцати лет в заводском цеху не мог появляться ни под каким видом. За соблюдением закона следила созданная тогда же трудовая инспекция. Конечно, какой-нибудь мелкий хозяйчик и мог попытаться обойти закон – но не казенный оружейный завод с его военными порядками. Вот и появилась при ТОЗе в 1900-м школа мастеровых, а потом и подготовительное училище. В 1920-м для выполнения тех же функций была основана школа ФЗУ (фабрично-заводского ученичества).

В первые годы она располагалась на территории завода, видимо, в тех же строениях, что и прежние ремесленные школы. И лишь в конце 1920-х, когда оборонная промышленность стала понемногу выходить из кризиса, государство нашло средства на постройку нового здания. Возводилось оно по последнему слову тогдашней архитектуры: в одном корпусе – учебные классы с высоченными потолками, в пристроенном к нему втором – учебные мастерские со станками и инструментами. За два десятка лет оружейные технологии порядком усложнились – теперь заводу требовались рабочие не просто грамотные, а как следует подготовленные по многим предметам, от математики до химии. Школа ФЗУ оружейного завода приняла первых учеников в 1932-м. Был это один из неологизмов тех лет, вроде «непрерывки» (непрерывной трудовой недели). Впрочем, как говорится, хоть горшком назови, только в печь не сажай. В первые годы, молодёжь отнюдь не спешила идти на учебу в ФЗУ: программа обширная, учиться несколько лет, а стать рабочим-металлистом можно безо всякой мороки. Достаточно просто поступить учеником на завод – и через несколько месяцев получишь разряд, хоть и низший. В общем, как справедливо заметил еще Петр Великий, «и то правда, понеже наш народ яко дети научения ради, которые никогда за азбуку не примутся коли от мастера не приневолены бывают». Поэтому с 1940-го юношей и девушек стали не просто принимать в ФЗУ на учёбу, а мобилизовывать, как в армию. Дисциплина в фабрично-заводских и ремесленных учебных заведениях была введена считай что военная, для учащихся даже термин особый придумали – трудовые резервы. Содержали их на казарменном положении, кормили-поили, одевали в единообразное обмундирование. Образование в ФЗУ было бесплатным, в отличие от старших классов школ и от институтов, где в те славные времена учились за немаленькие деньги. При этом каждый свежеиспечённый токарь или слесарь по закону был обязан отработать четыре года на том заводе, где прикажут. Отказ приравнивался к уголовному преступлению. Кстати сказать, простые рабочие и служащие с того же самого 1940-го и до первых послевоенных лет не имели права самовольно сменить работу – только с разрешения директора. Директорам же и прочим руководителям вплоть до мастера цеха были даны поистине диктаторские полномочия, неповиновение расценивали как саботаж – со всеми вытекающими. Жесткие были порядки, что и говорить. Но зато взрослые относились к ученикам как к равным, без сюсюканья и поблажек. Русский классик Виктор Астафьев, сам учившийся в ФЗУ и хлебнувший лиха военных лет полной чашей, позже писал: «Разве криком да горлом фэзэошника возьмешь? Мастера, замполит, комендант, директор – вон какие люди, генералы почти! – и те с нами вежливо; “Вас назначили”, — говорят. “Вы обязаны…”, “Вас просят”, “Вы на дежурстве” и так далее». И что характерно – человек с младых ногтей привыкал отвечать за себя и за свои поступки.

От военизированных порядков в училище стали отказываться только в 1950-х. Позже его и вовсе переименовали в ПТУ № 4. Но вплоть до начала 1990-х его базовым предприятием (то есть тем, где учащиеся проходили практику и куда потом чаще всего шли работать) оставался оружейный завод, а училище считалось самым престижным в Туле. Помимо славного исторического прошлого, тому имелась и весомая материальная причина. Станочник высокой квалификации на тех же ТОЗе или Машзаводе мог в начале 1980-х получать, особенно со сверхурочными, рублей так по триста в месяц – в три раза больше инженера. Посему фраза «нет на свете выше звания, чем рабочий человек» тогда произносилась без шуток, вполне благоговейно. Не знаю, где как, а в 4-м училище «пэтэушники» осваивали свои профессии на совесть. Было у них два непременных пункта, которые каждый уважающий себя старшекурсник обязан выполнить. Во-первых, попав на завод на практику, тут же изготовить себе финский нож из хорошей стали, желательно с наборной рукоятью «а-ля зона», и вытащить его через проходную. А во-вторых, сотворить на любимом станке что-нибудь вроде циркового фокуса. Задвинуть гидравлическим прессом выдвинутый спичечный коробок так, чтобы его не расплющить – это, господа, мелко и банально. А вот взять у почётного гостя завода наручные часы (желательно дорогие, «Полет» или «Командирские»), положить их под пресс, а на стекло часов – грифелек от карандаша. Ювелирный толчок рычага, краткий вздох многотонной махины… Грифелек в пыль, часы и стекло в целости и сохранности. Знай наших!»

Вернуться к оглавлению.

Предполагалось, что к 1980 году население Тулы увеличится до 750 тыс. человек против 342 тыс. по переписи 1962 года. К этому же времени на каждого жителя Тулы должно было приходиться по 12 квадратных метров жилплощади (по нормам 1950-х – не более девяти). Соответственно, требовалось построить большое количество нового жилья, однако разместить его было негде.

Территории нынешних Криволучья, Кировского поселка, Серебровки и Южного микрорайона к тому времени активно застраивались пятиэтажками, в основном панельными, которые ещё не получили меткого и едкого названия «хрущобы». Земель, за счёт которых Тула могла бы расти вширь, как Калуга или Брянск, оказалось не так уж много. С юга и с востока город упирался в санитарные зоны Косогорского и Новотульского металлургических заводов, с севера – в военный аэродром, лишь номинально считавшийся гражданским. Оставались территории к западу от железной дороги Москва – Курск да относительно небольшие площадки вроде Глушанок, Басово и Рогожинского поселка. При этом нужно было предусмотреть место не только для жилых районов, но и для новых заводских цехов, ибо основной функцией Тулы еще с петровских времен оставалось производство оружия. В конце концов город было решено развивать за счет Мясново, Михалково и территории аэропорта – с переносом его в другую, как сейчас бы сказали, локацию. Последняя задача, кстати, так и осталась нерешённой вплоть до наших дней. Но даже при таком раскладе треть новой жилплощади пришлось бы возводить на месте старой застройки.

Так в начале 1970-х был, по сути, подписан смертный приговор исторической застройке Тулы. В самом деле, не сносить же до-и послевоенные кирпичные, а то и шлакоблочные дома в два и в четыре этажа? Они к тому времени ещё не выслужили расчетных сроков эксплуатации и считались практически новыми. А старинные кирпичные двухэтажки, хотя бы и вполне крепкие, легко было объявить ветхими. Об архитектурном облике центра и его туристической привлекательности в те годы никто не думал. Для интуристов к тому времени уже вовсю действовал маршрут по Золотому кольцу, куда входили в основном городки вроде Суздаля или Ростова Великого, где и промышленности-то серьезной не было. Граждане тогдашнего СССР вполне обходились поездками в Крым и на Кавказ, а любители экскурсионного туризма – в Москву и Ленинград. Пределом мечтаний советского человека была поездка в страны соцлагеря – Чехословакию, Болгарию, реже в Венгрию или ГДР. Присутствие же интуристов в таких городах, как Тула или Коломна, где находилось множество военных заводов, считалось вредным с точки зрения безопасности. Определенное рациональное зерно здесь было.

Как же представляли себе тульский центр авторы генплана 1971 года? Территория между улицами Менделеевской, Тургеневской, Советской и Фридриха Энгельса должна была быть полностью очищена от старой застройки. Сохранить предполагалось лишь две церкви – Преображенскую и Успенскую, причём восстановление исторического внешнего облика с оригинальным пятиглавием было запланировано лишь для последней. Храм же Преображения, выдающееся творение тульского архитектора В. Ф. Федосеева, построенное в 1843 году, предполагалось оставить в том виде, в каком он дошел до середины ХХ века – без крестов, без боковых глав и уж подавно без колокольни. Чем была вызвана такая избирательность – неизвестно. Дом Советов показан на том месте, где он высится и сегодня, и практически в том же виде, к которому мы привыкли, вплоть до каскадных фонтанов со стороны Советской улицы. На месте памятной моему поколению «Красной коммуны» – дома довоенной постройки на углу Тургеневской и Советской – запроектировано какое-то явно общественное здание. Создатели мыслили его всего лишь трехэтажным, как и полагалось по тогдашним нормам – дабы оно зрительно не мешало восприятию кремля и соседней Успенской церкви. От дома № 8 по улице Фридриха Энгельса должна была остаться лишь угловая часть, где в 1970-х располагался магазин «Тульский пряник». О том, что здание это некогда принадлежало одному из пряничных фабрикантов В. Р. Гречихину, помнили весьма немногие, а уж об установке мемориальной доски представителю «эксплуататорского класса» в советские годы нечего было и думать. Большая же часть гречихинского дома, располагавшаяся по Фридриха Энгельса, должна была исчезнуть, в том числе и знакомый каждому туляку вход с балконом, который поддерживают две статуи. Поскольку сие строение возводилось в либеральные времена, в 1909-м, архитектор вместо классических античных кариатид или атлантов украсил фасад вальяжными женскими фигурами в стиле модерн. Наверное, у многих туляков они вызывали ассоциации с дамами полусвета – иначе вокруг них не возникла бы городская легенда о том, что в здании якобы находился дом терпимости. Сейчас уже невозможно сказать, насколько она была близка к истине. И совсем уж фантастической выглядит версия о том, что дом должны были снести, дабы скабрезные дамы не отвлекали внимание престарелых партийных функционеров. Хотя в каждой шутке есть доля правды, и не зря классик сказал: «Как крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть». На начальном участке улицы Фридриха Энгельса предполагалось возвести трехэтажное здание, в архитектуре которого можно усмотреть явное сходство с Домом советов. Скорее всего, его должно было занять какое-либо учреждение.

Доподлинно неизвестно, был ли предусмотрен в генплане новый Театр кукол, который запомнился моему поколению в виде одного из советских долгостроев 1980-х, так и не завершенного. Ныне на его месте расположен торговый центр «Куклы» (ул. Советская, 10), и эта часть центра в макете не отображена. Зато прекрасно видно, что от здания, где и поныне располагается кукольный театр, не осталось бы и следа. Кстати, история этого дома восходит аж к XVIII веку, хотя он неоднократно перестраивался. На месте старого кукольного театра предполагалось построить многоэтажную башню, которая и должна была стать новой архитектурной доминантой тульского центра. Такие проекты часто встречались в советских планах конца 1960-х – начала 1970-х. Правда, реализованы были далеко не все из них. С точки зрения советского строителя, а тем более эксплуатационника такие здания – сущий кошмар: куча нестандартных элементов, высотные башенные краны, повышенные требования к качеству монтажа, сложности с отделкой, с коммуникациями… Иной раз бывало, что на последних этажах таких домов жильцы получали воду по графику: не хватало напора. Ибо проектная и фактическая мощность водяных насосов – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Судя по газетным публикациям, в башне должна была разместиться гостиница международного класса, которой долгие годы так не хватало Туле. Тульский кремль показан на макете в том виде, в котором он существовал по завершении масштабной реставрации 1960-х: башни с шатрами, Одоевская – с узнаваемым шпилем. На месте и областная библиотека имени Ленина (ныне ее здание занимает Музей самоваров). Предполагалось восстановить и колокольню Успенского собора, на которую были ориентированы многие улицы старой Тулы. Правда, практических шагов в этом направлении тогда так и не последовало. Восстановили колокольню совсем недавно – в 2014-м.

Маленькие домики, видимые на макете правее собора – свидетельство ещё одного проекта тех лет. Речь идет о спасении наиболее ценных памятников тульского деревянного зодчества, в наши дни исчезнувшего практически полностью. Не тех неказистых домиков в три окна, из которых в нынешней Туле состоят целые поселки вроде Рогожинского. Эта застройка появилась в конце 1940-х и начале 1950-х, когда было, что называется, не до жиру. Она изначально мыслилась как временная. А вот старинные деревянные дома конца XIX – начала ХХ столетий уступали каменным разве что в долговечности. Зачастую они были двухэтажными, причем первый этаж мог строиться как из дерева, так и из кирпича. На первом этаже обычно помещались кухни, кладовые и прочие хозяйственные помещения, комнаты для прислуги, на втором – гостиная и спальни. В деревянном доме спится легче, да и летом в нём не так жарко – и то и другое мною проверено многократно. Существовали варианты на две семьи, в этом случае входы на первый и на второй этаж были раздельными. Иной раз в первом этаже помещалась лавка или мастерская – в тогдашней Туле много кто промышлял торговлей или ремеслом. Окна такого дома обязательно украшались узорчатыми наличниками, углы – декоративными пилястрами, простенькой (а иногда и сложной) резьбой отделывались карнизы. Железную, уложенную на века крышу венчал узорчатый дымник, на котором частенько красовался георгин – проще говоря, шар с зубчатыми краями. Уникальное, кстати, явление, за пределами Тулы не встречавшееся. Не дом, а терем в миниатюре. Поскольку по планам реконструкции города большинство таких домов было обречено на снос, возникла идея переместить наиболее значимые из них на территорию кремля. По одним планам, они должны были образовывать улицу, которая вела бы от Ивановских ворот к Успенскому собору, по другим их предполагалось сгруппировать в юго-восточном углу кремля. На макете изображен второй вариант. Проект для тех лет был достаточно смелым, но к сожалению, требовал нестандартных решений, а организации, которая взялась бы за его выполнение, в тогдашней Туле просто не было. Дальше разговоров и публикаций в прессе дело так и не пошло. Сейчас, увы, деревянной Тулы больше нет, а скоро не останется и напоминаний о ней».

Вернуться к оглавлению.