Антики. Ирина Затуловская

Вещи и их слова

Искусство найденных вещей неявным образом основывается на предположении о том, что вещи долговечнее, чем люди, ими владеющие. Возможность найти и присвоить какую-то вещь, объявить ее своей, уже оказывается производной от этого первого предположения.

Но и разумеется вещи различны по своей природе, так далеко не все из них умеют с достоинством стареть. Из этого происходят некоторые следствия: во-первых, мы начинаем воспринимать, а может быть, уже давно воспринимаем, сферу рукотворных предметов как некую вторую природу. Так или иначе, с природой как таковой, с неприрученной природой, мы почти не соприкасаемся. Конечно, можно поехать в лес, но как правило этот лес будет недалеко от города, и в той или иной степени уже прирученным – хотя бы как место для прогулок, сбора грибов и всяких прочих форм культурного и активного досуга.

Искусство найденных предметов тоже неоднородно в своей основе: на одном его полюсе Марсель Дюшан со своим знаменитым «Фонтаном», с подставкой для бутылок, которые только подписью художника отличаются от утилитарных вещей. На другом же полюсе находится популярное в 70-е годы хобби – собирание причудливых коряг и веток, и превращение их в некое подобие изделий народных промыслов. С эстетической точки зрения это, конечно, в высшей степени сомнительно, но увлечения позднесоветских людей – это не про смыслы. Речь не шла о создании каких-то духовных или материальных ценностей, а только о том, что, чем бы дитя не тешилось… (Продолжить эту фразу каждый может на свой вкус).

Вещи, которые умеют стареть, прибавляют к своему внешнему облику очарование прожитых лет, накапливая ту самую ауру, о которой некогда писал Вальтер Беньямин, сожалея о том, что мы живем во времена тотальной и повальной воспроизводимости форм, изображений, звуков. Но это не всегда так. Одинаковые предметы, прожившие разную жизнь, это примерно, как разлученные в детстве близнецы, словно в индийском кино: один попал в бедную семью, другой в богатую и т. д. Точно также и предметы, на которых жизнь оставляет свои следы, свой отпечаток, чем дальше, тем сильнее различаются – и теория информации утверждает, что царапины, сколы, вмятины на самом деле прибавляют к нашему знанию о самом предмете и (опосредованно) о мире, нас окружающем. Так, потрепанная книга способна рассказать нам больше, чем та же самая книга, которая всю жизнь пролежала на книжном складе, которую не открывали руки читателя, в которой ничего не писали на полях, которую не возили с собой, в метро, в электричке, в самолете. Новый предмет – это как лицо, на котором не заметно никаких переживаний, никаких мыслей, эмоций. Смотреть на такое лицо может быть приятно, но не слишком интересно.

Много раз было сказано, что Ирина Затуловская работает с подчеркнуто непритязательными вещами, как-то умудряясь превращать их в произведения искусства. Казалось бы, на протяжении XX и уже прожитой нами первой четверти XXI века кто угодно играл с «бедностью» и «тривиальностью», которую только властный жест художника-демиурга может превратить во что-то «высокое». Но нет, это принципиально другой случай. Это не tabula rasa, как раз, напротив. Предметы, привлекающие внимание Затуловской, прожили настолько насыщенную жизнь, что сами стали едва ли не живыми существами.

Если художник присваивает себе уже поживший предмет, он вступает с ним в многозначный, сложный и, может быть, непредсказуемый диалог, ожидая от этого предмета каких-то ответов, в том числе и на незаданные вопросы, каких-то неожиданных откровений, каких-то раскрытых секретов. И нам как зрителям видимая непритязательность этих предметов вовсе не мешает увидеть в них интересных, глубоких и умных собеседников.

Владислав Дегтярев

Видимо-невидимо. Одно из рабочих названий выставки и одно из возможных прочтений.

Границы и соотношение видимого и невидимого постоянно меняются. Нас давно не окружают незримые духи, не охраняют ангелы. Вещи помертвели, в них больше нет души. Материя уже не чувствует и не желает. Может быть поэтому, вооружившись микро- и телескопами, мы настойчиво проникаем в пределы ранее недоступных для зрения миров. Мы их видим всё отчетливее, но смысл ускользает. Только детям по-прежнему доступен универсум, не разъятый на живое и мёртвое, и поэтому они с легкостью наделяют душой и голосом сухие ветки, картонки, железяки. Искусство Ирины Затуловской тем и завораживает, что возвращает нас в детство, когда мы были ещё способны увидеть невидимое, разглядеть что-то в трещинках на камне и поверить в это.  

Персонажи Николая Лескова – его «блажные и блаженные», вечные дети, — обладают чуткостью к невидимому миру. Здесь уместно будет вспомнить удивительный рассказ «Запечатленный ангел», в котором уничтоженный горячей смолой лик на старой иконе со всей убедительностью проявляется своей невидимой, божественной стороной. Вспомним одну из линий повествования. Артель староверов строит мост. Они глубоко религиозны и возят с собой уникальные иконы древнего письма. Главную святыню общины, икону ангела-хранителя, оскверняют чиновники, покрывая изображение смоляной печатью. Икону с запечатанным ликом отбирает православный архиерей и увозит в монастырь. Старообрядцы находят искусного и опытного изографа (иконописца), чтобы тот изготовил для них точную копию старой иконы. Но с самого начала они рассматривают новую икону как подделку и создают её только для того, чтобы совершить подмену, вернуть истинную икону в общину. Ценность пострадавшей, обезображенной иконы не умаляется, а напротив – возрастает. «Запечатывание изображения оказывается тут способом запечатления невидимого, явления истинной иконы … Парадоксально невидимое (трансцендентное, божественное) обнаруживается только тогда, когда видимое уничтожается» (М. Ямпольский). Ирина Затуловская как будто тоже «накладывает печать» на живописность, сводит её к самому минимуму. Но тем самым она позволяет раскрыться самой вещи, материалу, а нам возвращает воображение и одушевляющие способности.   

Лилия Кашенцева