Итак, как скоро получили мы известие, что дом для нас нанят и готов, то, отправив и с кормом для лошадей, и со всеми другими нужными для московского житья потребностями целый обоз, вслед за ними и сами отправились и за несколько дней до наступления нового [1782] года туда и приехали.
Тут не успели мы обострожиться и в нанятом для нас довольно просторном и изрядном спокойном доме расположиться, как повстречалось со мною одно происшествие, достойное записано быть для памяти. Случилось так, что при самом ещё первом нашем выезде со двора в гости к одним нашим друзьям, жившим тогда под Донским, как вдруг почувствовал я в груди своей такой резь и такой напал на меня кашель, какого я никогда ещё не чувствовал и который не только удивлял меня своею особливостию, но и приводил ежеминутно почти от часу в приметнейшее расслабление.
«Господи! что это такое? — говорил я,— уже не нынешняя ли московская болезнь, и не она ли уже успела заразить меня собою?» Ибо надобно знать, что около самого сего времени страдала вся Москва повальным и особого рода кашлем, и больных было в ней многие тысячи, и доходило до того, что господа медики не знали, что и делать, и советовали уже всем дома свои накуривать уксусом и брать все нужные при таких повальных болезнях предосторожности, и, не зная ещё, какая бы такая была сия новая и необыкновенная болезнь, сваливающая людей в сутки с ног долой, назвали её инфлюенциею, и приписывали её особливому расположению воздуха.
С превеликим трудом и насилием для себя препроводил я сей день в гостях помянутых, и как надобно было ещё в самый тот же вечер ехать с ними в театр, то, будучи в оном и прозябши, тем ещё более и до того себя расстроил, что я наконец так ослабел, что с нуждою поехал домой и тотчас рынулся в постелю. Тут, недолго думая, велел я скорее отыскивать свой собственный простудный декокт, который я, ещё будучи в Киясовке и упражняясь в ботанике, начал составлять из буквицы, шалфея и ромашки, полагая первой две части, а последних по одной, и которого о чрезвычайной полезности из многократной опытности я так был удостоверен, что никуда вдаль не езжал, не брав его с собою. И как по сему самому и в сей раз позапасся я им в нарочитом количестве, то не успели мне его в чайничке сварить, как ну я его скорее, подслащивая мёдом, пить и пить более ещё обыкновенной пропорции, четырёх чашек. И бесценный декокт сей помог мне и при сём случае так хорошо, что вся болезнь моя в течение ночи прошла и я поутру встал опять здоровым-здоровёхонек.
Обрадуясь сему, велел я тотчас запрягать себе карету, чтоб в то же утро съездить к Новикову. Но каким изумлением я поразился, когда посыланный с сим приказанием слуга, возвратясь, мне сказал, что запрягать карету некому и ехать мне не с кем. «Да где же подевались и кучер, и лакей?» — спросил я. «Все, судырь, больны,— отвечал он,— и кучер, и форейтор, и лакей вдруг заболели и лёжкою все лежат, и один только я на ногах».— «Ах, батюшки мои! — воскликнул я,— и верно, так же грудью и кашлем?» — «Точно так,— сказал он,— и все сами дивятся, что так дружно их свалило. Да я вот и сам насилу уже брожу».— «Ну, нечего ж делать,— сказал я,— быть сидеть дома и чем-нибудь уже заниматься; а ты между тем поди-ка и вели скорей наставить на огонь большой чайник с водою и, сварив поболее моего декокта, перепой их всех хорошенько, да и сам напейся; да вели только им взять отдохновение и нескоро выходить после того на двор, а ввечеру ужо ещё свари, и на ночь опять чтоб все они его напились».
Всё сие было и исполнено, и декокт мой помог и всем им так хорошо, что они к последующему дню были все опять уже по-прежнему бодры и здоровы и в состоянии со мною со двора ехать. Итак, я, запрягши лошадей, и полетел к Новикову, жившему тогда всё ещё в прежнем месте, подле Воскресенских ворот, в университетском типографическом доме.
Сей не успел меня увидеть, как, обрадуясь чрезвычайно, бежал даже с восторгом меня целовать и обнимать, и только что посадил меня, как и начал мне говорить: «Ах, братец Андрей Тимофеевич, что ты наделал и каких чудес натворил?»
— А что такое? — изумясь, спросил я и удивился такой встрече.
— Да на что ты отказался от продолжения твоего прекрасного журнала? Вся публика тем крайне недовольна! Ты не поверишь, как она его полюбила, как тобою была довольна и как о том жалеет, что ты отказался от продолжения оного.
— Что, братец, обстоятельства меня к тому принудили! — сказал я и потом рассказал ему отчасти о сумасбродствах князя и о его частых меня попреканиях и произведённой тем досаде.
— Ах, братец! — сказал Новиков, сие услышав.— Расхаркал бы и наплевал ты на всё это и на самого сего сумасбродного твоего князя! Полезность самого дела и всеобщее одобрение публики несравненно того дороже. И ежели это только тому причиною, то плюнь, пожалуйста, на всё это и презри, и подумай-ка, пожалуйста, не можно ли нам возобновить и продолжить далее сие дело, взявшее ход такой хороший?
— Но где ж? — сказал я,— и как это можно? и когда успевать, хотя бы, например, и согласиться на это? Новый год у нас уже не за горами, и когда успевать сочинять и печатать? К тому ж у меня ничего готового к тому нет, да и книг никаких я с собою не взял.
— Ох, братец! подумай-ка, пожалуйста, нельзя ли как-нибудь и не успеешь ли сперва хоть один лист на первый случай написать? Намахать тебе его недолго, а что касается до меня, то за мною дело не станет. Мы успеем ещё перевернуться к тому времени. Один лист печатать недолго. Вмиг мы его наберём и напечатаем, а успел бы только ты нам его написать; а сверх того, есть у меня несколько пьесок, оставшихся и от нынешнего года, так поместим и их тут же. А книги, какие надобны к тому, бери себе у меня. Все, какие есть у меня, к твоим услугам! Пожалуйста, подумай!
— Бог знает, батюшка! — сказал я, задумавшись,— могу ли я успеть? Время-то уже слишком коротко, и здесь до того ли заезжему человеку, чтоб заниматься писанием?
— Но, как-нибудь! пожалуйста, братец! — повторил он,— а чтоб труды и хлопоты твои сколько-нибудь усладить, то вот прибавляю вам с моей стороны ещё 50 рублей к цене прежней, и пусть будет уже ровно 500 рублей, которые вы получите.
— Хорошо! — сказал я, несколько опять подумав,— быть так! потрудиться так потрудиться!.. Но с публикою как же мы сделаемся? Она уже знает, что я более не хотел издавать.
— О, это не ваше, а моё уже дело! — подхватил Новиков.— С публикою можете вы в первом листе оговориться; а чтобы скорее о будущем продолжении оного узнали, так мы сегодня же успеем ещё напечатать о том особое объявление и приложить оное к завтрашним газетам, так дело и будет в шляпе; а сверх того, я иначе о распубликовании о том постараюсь. Это уже моё дело, а вы поспешите только материю для первых листов сочинить как можно скорее.
— Хорошо! — сказал я и хотел было подниматься, чтоб ехать, но он удержал меня на креслах, воскликнув: «Да постой же, ради Бога! хоть чашку кофея у меня выпей, вот тотчас подадут его! — и тотчас закричал: — Малый! кофей скорей!»
Между тем как я, осевшись, стал дожидаться его кофея, сказал мне Новиков: «А на меня, знаешь ли, братец, какое горе: нынешняя московская болезнь загуляла и к нам в типографию, и возможно ли: сею ночью целых шестьдесят человек вдруг занемогло и лежат все повалкою; не знаю, что и делать, и боюсь, чтоб не остановилось всё дело!»
— О! это безделка!.. и ничего не значит,— сказал я.— Всех их можно в один миг вылечить, и хорошо, что вы мне это сказали!
— Ах, помилуй, братец, скажи, ради Бога, чем? — подхватил г. Новиков,— ты меня очень одолжишь тем!
Тогда рассказал я ему то, что случилось и с самим мною, и с людьми моими и как я и себя, и их вылечил своим декоктом.
Господин Новиков обрадовался неведомо как, сие услышав, и не успел начать у меня о сей травяной смеси и о употреблении оной расспрашивать, а я ему рассказывать, как в самую ту минуту растворяются двери и входит к нам штаб-лекарь, за которым г. Новиков посылал по самому сему случаю нарочно.
— Ах, вот, кстати, и Карл Иванович! — воскликнул Новиков, его увидев.— Что, братец! у меня вся типография больна! и человек шестьдесят лёжкою лежат. Сделай милость, посмотри их.
— Я был ужа там и видаль всех их. Эта нонишна болесть, но мы не знаить, што делать. Ум наша не стала, завтра положили уж бить обща собрания всех медиков и консилиум о том, што лучше делать и чем лечить.
— Да вот, Карла Иванович,— сказал на сие Новиков,— я сейчас услышал о верном лекарстве от этой болезни. Вот Андрей Тимофеевич и сам над собою, и над людьми своими испытал и в одни сутки вылечил всех их. И нельзя ли, братец, прописать вам самые сии травы для типографщиков моих?
Штаб-лекарь взглянул на меня гордо и равно как с пренебрежением и изволил улыбнуться; однако из уважения к г. Новикову сказал: «Пожалуй, пожалуй, когда вам то надобь… А как эта трав називайт?» — спросил он меня также с нескольким пренебрежением.
Тогда назвал я их так, как они у них в аптеках по-латыни называются — herbа Betonicа, foliis Sаlviæ и flores Chаmomillа, то есть буквица, шалфей и ромашка.
— А препорц? — спросил он меня далее.
— Первой две, а последних по одной горсти,— сказал я.
— А употребление? — спросил он.
— Варить в воде и, подсластив мёдом, пить горячее поболее на ночь.
— О, это карошь! карошь! — сказал он,— трав добра, можно прибавляйть немножко лаврова лист.
— Пожалуй,— сказал я,— это не помешает, но они и без него хороши.— И дал ему волю писать рецепт свой, а потом, подтвердив г. Новикову, чтоб он в особенности постарался, чтоб все больные напоены были сим отваром на ночь погорячее и побольше, распрощался с ним и поехал.
Но куда ж? Прежде всего полетел я в немецкую книжную лавку к г. Ридигеру и ну рассматривать у него каталог и искать в нём и замечать экономические книги, какие мне нужны были для почерпания из них для журнала моего материи. И как попался мне на глаза Яблоновского «Натуральный лексикон» и один маленький и особый трактатец о шалфее, то, купив их, поскакал домой; и как случилось мне ехать мимо одного часовщика и я давно нуждался хорошими карманными часами, то вздумал заехать к нему и прибавленные мне 50 рублей употребить на покупку оных, и счастие привело меня тогда к часовщику очень честному, снабдившему меня за 45 рублей такими часами, которых верностию и крепостию был я после весьма доволен.
Возвратясь на квартиру и отобедав, не поехал я уже в тот день никуда, как меня ни подзывали мои домашние, а без дальнего отлагательства, выбрав себе тёпленький уголок и усевшись в кабинете подле печки, ну черкать и сочинять первый лист для продолжения журнала и, поработав до поту лица как в тот день и вечер, так, вставши поранее, и в следующее утро, успел не только его, но и другой ещё лист намахать, и как ободняло гораздо, то и повёз его к Новикову.
Г. Новиков, увидев меня, вынимающего манускрипт мой из кармана, воскликнул даже от удивления: «Как! — сказал он,— неужели уже и готов?»
— Не только один,— отвечал я,— но и целых два, и посмотрите, годятся ли?
— Прекрасно! прекрасно! — сказал он, прочитавши.— Ну, братец, только тебе и издавать сего рода журналы! Не думал я никак, чтоб у тебя так скоро поспели. Покорно и препокорно благодарю. А я тебе чудо расскажу: ведь твой декокт истинные чудеса натворил; ведь типографщики мои все опять здоровым-здоровёхоньки и работают уже опять. А штаб-лекарь оцепенел почти от удивления о его превосходном действии и сию только минуту без памяти поскакал в свой общий консилиум сказывать сие чудо всему своему медицинскому факультету, и теперь все они, бессомненно, примутся больных своих лечить декоктом твоим. Но жаль, что немчура сей верно поставит то на свой счёт и расхвастается, что он это лекарство выдумал.
— Ну, пусть его! — сказал я,— а только бы люди-то вылечивались им.
Он и подлинно произвёл тогда в Москве превеликую пользу, и не осталось во всей ней, ни в аптеках, ни в травяном ряду ни листочка буквицы, шалфея и ромашки. Все их дочиста выкупили, и пред аптеками только и видны были кучи людей, требующих трав сих для лечения.