Проявление. В городеВазон. архитектура Тулы, проект «Проявление. В городе»
Вазон. архитектура Тулы, проект «Проявление. В городе»
Фото: Ирина Никулина

Многие из нас даже не задумывались, что такое вазон и чем он отличается от вазы. Я узнал об этом уже в зрелом возрасте, хотя еще в школьные годы догадывался, что вазоны – это те же вазы, но только какие-то неправильные. Примерно как неправильные пчелы из мультика про Винни-Пуха. Как оказалось, детская интуиция меня не подвела. Ваза – изделие утилитарное, в античности в них держали масло или вино (само слово «vas» латинское и на русский переводится буквально как «сосуд»). Сегодня в итальянском языке сохранился его аналог «vaso», а в вазы ставят букеты из срезанных цветов или сухоцветов. В общем, прежде всего емкость, хотя и красивая. Как тут не вспомнить двух поэтов конца позапрошлого столетия, в наши дни прочно забытых: Константина Фофанова и Иннокентия Анненского. Фофанов, сын разорившегося купца, получивший весьма поверхностное образование, сочинял с тринадцати лет романтические стихи вроде:

Я мир любил, и был любим я миром;
Тая в душе неугасимый свет,
Я в бездне бездн носился по эфирам,
С толпою звезд, за сонмищем планет.

Творения его не отличались глубиною смысла, зато хорошо скрашивали досуг читающей публики, и их охотно покупали журналы для семейного чтения. Для собратьев же по перу творчество Фофанова служило неиссякаемым источником шуток разной степени приличия. Особенно преуспел в них выпускник университета, знавший несколько языков, утонченно-язвительный Иннокентий Анненский. Его эпиграммы чем-то напоминают творчество хорошо знакомого моему поколению мастера литературной пародии – Александра Иванова. История донесла до нас, например, следующие строки Анненского:

Даюсь я, Фофан, диву,
Как мог твой гений сразу
И унавозить «Ниву»,
И переполнить «Вазу».

Журнал «Ваза» был основан в 1832 году и в течение полувека пользовался большой популярностью среди прекрасной половины населения империи. Секрет успеха заключался в том, что это было первое в России дамское периодическое издание, которое редактировалось и издавалось женщиной – Елизаветой Францевной Сафоновой. Изобретенный ею рецепт прекрасно работает по сей день: светские сплетни, немного литературы, рукоделие, советы по домашнему хозяйству, последние парижские моды – обязательно с картинками. Журнал для семейного чтения «Нива» был основан в 1869-м и просуществовал аж до сентября 1918-го, по объему выпуска (тираж в 1899 году – 200 тыс. экземпляров) он мог дать форму многим ежедневным газетам. Творчество Анненского было ориентировано на таких же, как он сам, рафинированных интеллектуалов, коих во все времена насчитывалось немного – а поэты, как известно, могут простить коллеге все, кроме больших тиражей.

Вернемся, однако, к предмету нашего повествования. Итак, вазон – предмет сугубо декоративный, ничего в него не ставят и ничего в нем не хранят. Зато цветочные вазоны – весьма частый элемент декора зданий, архитектуру которых сегодня обозначают словосочетаниями «сталинский ампир». Лично мне оно всегда резало слух, и если с первой частью определения мало кто будет спорить, то вот вторая вызывает множество вопросов. Начать с того, что стиль «ампир», то бишь буквально «империя», в его современном понимании возник во Франции на рубеже XVIII и XIX столетий. Наполеон Бонапарт, в 1799 году объявивший себя первым консулом, а в 1804 году – императором, хотел положить в основу своего государства древнеримские принципы – личную свободу, гражданский долг и равенство всех перед законом. Французские архитекторы тех лет часто напрямую копировали древнеримские сооружения: обе Триумфальных арки, и поныне украшающие столицу Франции, возводились с оглядкой на Триумфальную арку Септимия Севера и Триумфальную арку Тита в Риме. Римская же колонна Траяна послужила источником вдохновения для авторов Вандомской колонны, которая и сегодня возвышается на одноименной площади в Париже. Последнее произведение искусства хорошо знакомо тулякам: его бронзовую копию в масштабе примерно один к двадцати четырем каждый из нас видел в экспозиции Тульского государственного музея оружия. В музей она попала с Тульского оружейного завода, и несмотря на свои сто пятьдесят лет, сохранилась прекрасно – если не считать утраты некогда венчавшей ее статуи Бонапарта да некоторых других мелких деталей.

Наполеоновская империя кончилась весной 1814 года. Отныне все дела в Европе вершили Россия, Пруссия, Англия и Австрия. Считается, что победившая Россия позаимствовала стиль ампир у побежденной Франции. Ирония судьбы заключается в том, что ни одного крупного здания в этом стиле ампир в Париже так и не построили. На это просто-напросто не хватало средств, поскольку все десять лет своего существования наполеоновская Франция беспрерывно воевала. Усилия архитекторов, художников и скульпторов были сосредоточены на переделке по новой моде старых интерьеров, помнивших еще короля Людовика. Поэтому русский ампир развивался своим собственным путем. Основой для него стали тринадцать альбомов с рисунками пером и акварелью — проектами интерьеров, мебели и монументов, которые и поныне хранятся в библиотеке Эрмитажа в Петербурге. Дарители – французские архитекторы Шарль Персье и Пьер Фонтен – явно рассчитывали получить работу в России. Надо полагать, они были весьма раздосадованы: вместо них император Александр I в 1818-м принял на русскую службу никому тогда не известного 32-летнего Огюста Монферрана, которому было суждено стать творцом одного из самых знаменитых зданий в России – Исаакиевского собора.

Хочу я жить среди каналов и мостов
И выходить с тобой, Нева, из берегов.
Хочу летать я белой чайкой по утрам
И не дышать над Вашим чудом, Монферран.

Проект ТИАМа «Проявление. в городе» Криволученские бани
Фото: Ирина Никулина

Законодателями мод отечественного ампира, наряду с французом Монферраном, стали русские Адриан Захаров и Андрей Воронихин, итальянец Карло Росси, француз Жан-Франсуа Тома де Томон (последний хоть и родился в Париже, но в России жил и работал с 1799 года). Современный Петербург немыслим без зданий Адмиралтейства и Главного штаба. Проект последнего курировал лично император Николай I, по поводу чего существует множество городских легенд. Царь будто бы заявил «Хочу, чтобы колесница Славы летела прямо ко мне в окна», а архитектор Росси в ответ на сомнения, выдержит ли здание вес огромной скульптурной композиции, якобы сказал «Если арка упадет, я готов упасть вместе с нею». В Москве, которую пришлось во многом отстраивать заново после пожара 1812 года, сохранилось немало построек в стиле русского ампира, возведенных Осипом Бове, Доменико Жилярди, Василием Стасовым. Чего стоят хотя бы старое здание Московского университета на Моховой, Провиантские склады или Манеж. Но и в России век ампира оказался коротким: всего-то пятнадцать – двадцать лет. Именно по этой причине в русской провинции ампирные постройки почти не встречаются. К середине 1830-х император Николай Павлович увлекся идеями типового проектирования казенных зданий, после чего формы дворцов и домов стали гораздо более простыми, а количество и разнообразие декора на них сильно уменьшились. В Туле сохранилось характернейшее для этого периода здание городского полицейского дома (проспект Ленина, 49). Приземистое, основательное и прочное, оно украшено всего двумя полуколоннами по бокам от входа, простыми наличниками с сандриками (горизонтальные перемычки над окнами), да еще дентикулами (прямоугольные зубчики на карнизе). А вот традиция красить здания в желтый и белый цвета появилась еще во времена ампира и распространилась не только в провинции, но и в столицах.

У самого Аничковского моста
Большой тогда мы занимали дом:
Он был – никто не усумнится в этом, –
Как прочие, окрашен желтым цветом.

С середины XIX века в архитектуре стала все шире распространяться эклектика, то бишь смешение стилей. Считалось нормальным, к примеру, взять здание классических форм и обильно разукрасить его декором в ренессансном стиле. Как говаривал один из персонажей у Гоголя, «если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича»… В общем, любой каприз за ваши деньги. Опять же, примерно с 1860-х среди заказчиков строительства стало расти число крупных купцов, художественный вкус которых был не столь строгим, как у старой аристократии, и часто заменявших качество количеством. Именно такой принцип позже лег в основу сталинской архитектуры.

«Проявление. В городе» - историко-архитектурный проект ТИАМа
Фото: Ирина Никулина

Знаменитый манифест «Пощечина общественному вкусу», призывавший «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности» (авторство этих строк обычно приписывается Маяковскому) увидел свет задолго до революции – в 1912-м. Тем не менее, в старой России бунтари от искуссства не могли рассчитывать на сколько-нибудь значительный успех. Иное дело Советская Россия. Строить требовалось много, строить требовалось быстро – население росло, нужно было возводить много жилья, заводских цехов и разных невиданных ранее строений вроде крупных пекарен, прачечных или фабрик-кухонь. Тут-то и пришелся весьма кстати конструктивистский стиль. Простые геометрические формы, полное или почти полное отсутствие украшений, широкое использование дешевого и прочного железобетона – все это не только удешевляло строительство, но и позволяло сделать здание практичным и удобным. Скажем, типичное для конструктивизма ленточное окно, сильно вытянутое по вертикали или по горизонтали, или же заходящее на угол здания, в кирпиче не сделаешь никак. Желаете огромный зал без поддерживающих кровлю столбов? Никаких проблем, и не нужно заготавливать по всей России огромные вековые лиственницы, как это пришлось делать в начале XIX века при строительстве московского Манежа.

Всем хороши были здания в стиле конструктивизма. Однако им не хватало одного весьма важного свойства, некогда названного классиком «однообразной красивостью». Оценить красоту таких строений и смелось замысла их автора могли весьма немногие, в глазах же большинства такие дома выглядели просто коробками. Да, просторными, да, удобными, да, светлыми, но… некрасивыми. Поколения, привыкшие к старой архитектуре, воспринимали все вокруг по принципу «дорого-богато». Уж кто-кто, а Иосиф Виссарионович, выходец из социальных низов, прекрасно понимал вкусы и чаяния простых граждан. Требовалось убедить их в том, что государство рабочих и крестьян – лучшее в мире, что оно заботится о своих гражданах, и поэтому даже обычная школа здесь не просто школа, а маленький дворец.

Уже в середине 1930-х наметился четкий поворот от минимализма архитектуры первых пятнадцати лет Советской власти к увлечению украшательством. Сначала оно было умеренным, но чем ближе к 1940-м, тем больше в проектах зданий становилось колонн и пилястр, статуй и барельефов, лепнины и позолоты. Это касалось как строительства новых зданий, так и реконструкции старых. Таков, например, тульский Дворец пионеров. Изначальный проект здания, в котором помещались рыбный магазин Платонова и городская Дума, не предусматривал богатого декора, хотя за счет крупной рустовки и фигурной кладки оно получилось весьма выразительным. Иное дело реконструкция 1930-х. Хотя средства на нее пришлось собирать с тульских предприятий, на отделку здания руководство Тулы не поскупилось. Капители колонн украсила лепнина с серпами и молотами, в нишах верхнего этажа появились объемные факелы – символ пионерского движения, на карнизах – дентикулы, а на крыше западного крыла – двенадцать статуй юных пионеров. Век скульптур оказался недолгим – они не простояли и тридцати лет, а вот прочие элементы украшают фасад и поныне.

Пример Дворца пионеров не единственный в нашем городе. Взять, скажем, здание бывшего Горного института (ныне 1-й корпус ТулГУ, в народе – «Пентагон»). Судя по гладким фасадам и вертикальным окнам, проект разрабатывался в эпоху конструктивизма. Однако времена изменились, и пришлось добавлять к простому прямоугольному объему огромную колоннаду с античным фронтоном, украшенным лепниной, изображавшей целый набор символов – знамена, венок, кайло, молот и отбойный молоток. Правда, в данном случае это произошло еще на этапе проектирования. А вот Дворец культуры железнодорожников (ныне областной центр молодежи) был возведен в 1934-м в строго конструктивистских формах, и лишь два десятка лет спустя обрел помпезную колоннаду с лепными украшениями. Если сегодня сфотографировать главный фасад, выходящий на площадь перед дворцом, и боковой со стороны улицы Дмитрия Ульянова, а потом сравнить снимки, то трудно отделаться от впечатления, что перед тобой два разных строения. Добавили колоннаду и к зданию Московского вокзала, помнившему еще царя-батюшку. Основную его часть возводили еще в 1860-е, притом за казенный счет, так что об украшательстве говорить не приходилось. К 1910-м годам пассажиропоток сильно вырос (через Тулу проходил, например, маршрут Транссибирского экспресса), и в 1913-м к старому зданию добавили боковое крыло, где теперь находится кассовый зал, но и оно было отделано весьма скромно. И только в 1950-е вокзал был реконструирован, причем с большим размахом. В интерьерах появились сюжетные росписи, натуральный камень и рельефные пололки (лепнина на потолочных балках, помнится, в детстве напоминала мне плетеные погончики на мундирах фашистов из «Семнадцати мгновений весны». В кассовом зале, видимо, предполагалось повесить две огромных люстры – во всяком случае, розетчатые решетки под них уже были заготовлены, но сами потолочные светильники появились здесь только в XXI веке. Наконец, парадный выход с перрона на вокзальную площадь был оформлен по всем канонам эпохи: огромные колонны с лепными капителями коринфского ордера, фронтон с железнодорожной символикой, кессонированный потолок с розетками – и удобный въезд для автомобилей, дабы высокое начальство могло сразу сесть в бронированный лимузин, не рискуя попасть на прицел западного шпиона. Дополняли картину два чугунных фонаря, от которых ныне остались одни лишь воспоминания. Гораздо менее известно здание кинотеатра имени Степанова, к строгому силуэту которого после Великой Отечественной добавились лепные украшения и даже статуи. Правда, просуществовало это великолепие хорошо если лет двадцать, а сам кинотеатр бесследно сгинул в водовороте лихих 90-х.

«Проявление. В городе» История и архитектура Тулы.
Фото: Ирина Никулина

Если столько средств вкладывалось в реконструкцию старых строений, чего же говорить о новых зданиях, особенно о послевоенных? В эти годы вновь вышла на первое место основная когда-то функция стиля ампир – прославлять державу-победительницу. Опять же, стареющий вождь в Кремле с годами проявлял все больше и больше склонности к копированию внешней атрибутики Российской империи. В конце концов, то был прочный, несколько сот лет стоявший мир, и лучшее из него чего бы и не заимствовать? Символы революции, конечно, никуда не делись, но важное место в декоре заняли лавровые ветви (символ заслуг) и граненые пятиконечные звезды, отсылавшие зрителя к военной символике. В общем же подход послевоенных архитекторов к украшению зданий можно описать поговоркой «что есть в печи – все на стол мечи». В здании областной детской библиотеки на углу проспекта Ленина и улицы Первомайской сочетаются, кажется, все формы архитектурного декора, существовавшие к 1950-м. Каких только украшений не встретишь на тульских зданиях тех лет! Цветы лотоса, виноградная лоза, узорчатые фризы и карнизы, всевозможные колонны и полуколонны, рельефные пилястры и итальянские балконы, кессоны и лоджии… И, конечно же, вазоны всех видов и размеров, плоские и объемные, с цветочными гирляндами и без, с которых мы начали наш рассказ. Именно поэтому сталинский ампир не вполне правильно так называть – в классическом ампире набор выразительных средств был строго ограничен. Впрочем, как и в барокко, и в классицизме, и в любом другом стиле. С этой точки зрения сталинский стиль есть не что иное, как старая добрая эклектика. Никаким законам она не подчиняется, а художественное достоинство таких зданий зависит только от таланта и вкуса архитектора, да еще от размера сметы.

Концом эпохи сталинского ампира принято считать 4 ноября 1955 года, когда вышло знаменитое постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР «Об устранении излишеств в проектировании и строительстве». Украшательству, без которого еще недавно не мыслилась ни одна дипломная работа студента-архитектора, была объявлена беспощадная война. Вот уж истинно, как в старом анекдоте: змея может сломать себе хребет только в одном случае – если будет ползти, следуя генеральной линии партии! Впрочем, ничто в строительстве не происходит одномоментно, тем более в провинции. Последние здания, спроектированные в сталинском духе, достраивались уже в конце 1950-х, примером чему тот же Московский вокзал или застройка Криволученского микрорайона. Наступила эпоха безликих кирпичных и бетонных коробок, породившая в 1960-е новое, невиданное ранее архитектурное явление – советский модернизм.

Научный сотрудник ТИАМа, историк, Владимир Глазков.