Слово «трансмиссия» сегодня знакомо почти каждому, но мало кто задумывается о его истории. Спроси кого угодно, что оно значит – ответит, что это нечто, связанное с автомобилем. Действительно, нынче этим термином обозначают коробку передач – простую механическую или более сложные автоматические, коих насчитывается несколько разновидностей. Однако на фотографии нет ничего, связанного с автомобилями, а вот трансмиссия, точнее, ее элемент – шкив под ремённую передачу – прекрасно виден в левой части снимка. Он стал деталью памятника в честь 140-летия основания Тульского патронного завода, установленного в 2020-м.
В русский язык это слово попало более полутора веков назад, и с классической латыни оно переводится как «пересылка» или «передача». В инженерном лексиконе им обозначаются все механизмы, соединяющие двигатель с тем, что он приводит в движение. В середине девятнадцатого столетия до России докатились раскаты промышленной революции. До этого заводы и фабрики в нашем отечестве располагались на реках – станки и машины приводились в действие энергией падающей воды, как это было, например, на нашем Тульском оружейном. К заводу обязательно прилагалось множество гидротехнических сооружений – плотин, прудов, проток, водоспусков. Строительство и особенно эксплуатация этого обширного хозяйства стоили недёшево. На время весенних паводков завод прекращал работу, а их последствия порой бывали такими, что возобновить производство удавалось лишь много месяцев спустя. Доходило до того, что приходилось закупать оружие за границей. Британские джентльмены охотно помогали русскому медведю в борьбе со своими исконными врагами вроде Франции. Правда, состояние аглицких изделий после морской перевозки было таково, что историки весьма выразительно окрестили их «ржавыми ружьями Джона Буля». Первая паровая машина появилась на Тульском заводе достаточно рано, проект был утверждён в 1810-м великим инженером А.А. Бетанкуром, да только вот заводчане её не жаловали. Во-первых, находилась она в той же низине, что и остальной завод, и так же страдала от наводнений. Во-вторых, на поверку мощность заграничной диковинки оказалась куда меньше заявленных 26 лошадиных сил. В-третьих, снабжение топливом – древесным углем или дровами – отнимало много усилий и денег, в то время как речная вода всегда была в достатке. Ну и наконец, оружейники были народом консервативным, предпочитавшим проверенные временем решения новым, которые неизвестно чем обернутся. Сколько-нибудь широкое применение паровых машин началось после реконструкции завода в конце 1830-х, но вододействующее оборудование оставалось основным еще полвека.
Ситуация изменилась только в 1870-е, когда паровые машины прибавили в мощности, стали массовыми и относительно дешёвыми. Выписать такое чудо техники из Англии, Франции или Германии стало вполне по карману обеспеченному человеку, вскоре выпуск паровых двигателей был налажен и в России. Для размещения фабрики больше не требовалась полноводная река. Достаточно было участка земли, к которому можно было провести ветку от железной дороги, чтоб возить сырье и топливо да вывозить продукцию. Рабочих обыкновенно набирали из крестьян соседних деревень. Вот и стали по всей России-матушке, словно грибы после дождя, расти всевозможные фабрично-заводские заведения, где производили всё что угодно – от хрустальной посуды до хлопчатобумажных тканей включительно. Как позднее писал классик,
Капитализм
в молодые года
был ничего,
деловой парнишка:
первый работал –
не боялся тогда,
что у него
от работ
засалится манишка.
Примеров вышесказанному масса, и производство патронов в нашем городе – один из самых наглядных. В 1875-м в Туле освоили массовый выпуск винтовки, изобретенной американским полковником Хайрамом Берданом. За это наш оружейный завод, единственный из трех российских, был удостоен почетного наименования «Императорского». Металлические патроны калибра «.44 русский» с 1870 года выпускал Петербургский патронный завод, находившийся под наблюдением недреманого ока Главного артиллерийского управления. Очень уж это были сложные для тех времен изделия. Обычная латунь, та, что шла на самовары, не годилась – питерскому заводу Розенкранца пришлось освоить прокатку латунного листа высочайшего качества, строго определенной толщины. Чтобы изготовить из листа тонкостенную гильзу, требовалось несколько десятков операций, и для каждой из них нужен был отдельный станок. Смешивать дымный порох и штамповать свинцовые пули у нас умели, но этим дело не ограничивалось. Дабы свинец меньше загрязнял канал ствола, создатели русского патрона к «берданке» Алексей Горлов и Карл Гунниус придумали бумажную пулевую обёртку. Бумага для неё требовалась не абы какая, а та, из которой делали денежные знаки. Попервости пули оборачивали исключительно вручную. Даже опытный рабочий за 10-часовую смену мог накрутить не более 3 тысяч «бумажек». При объёмах выпуска в миллионы штук на этой работе пришлось задействовать аж 450 человек. Лучше других с деликатной операцией справлялись нежные девичьи и женские пальчики. Однако ж начальник снаряжательного отдела полковник Эдуард Теннер в 1876-м изобрел особый станок, который позволил полностью механизировать эту операцию. Его высокоблагородие получил от казны премию, а девушкам да молодухам пришлось отправляться либо на другие фабрики, либо по домам, навстречу традиционным «киндер, кюхен, кирхе». Зато, заметим, с рождаемостью в Российской империи проблем не было никогда.
В 1877-м грянула война с Турцией, в ходе которой русскому Генштабу пришлось сделать весьма неприятное открытие. Османы, прямо скажем, вояки были так себе, всё больше старались взять числом, а не умением. Зато патронов не жалели. Во время боевых действий на Дунае, когда наши матросы-гвардейцы при участии юного великого князя Константина Константиновича (того самого, который потом стал поэтом «К.Р.») спускали на турецкий пароход брандер, то бишь горящую баржу, вода вокруг наших катеров буквально кипела от пуль. Патроны туркам поставляли в огромных количествах все те же британские джентльмены, никогда не упускавшие случая разжечь на континенте войну да ещё на этом заработать. К концу турецкой кампании стало ясно, что нормы мобилизационных запасов придется увеличивать, и что один завод с таким заказом не справится. Тут-то на сцену и вышел скромный надворный советник Федор Григорьевич Гилленшмидт, личность уникальная по меркам того времени. Потомственный дворянин Великого княжества Финляндского, и, что подразумевается, – швед по национальности, он после кадетского корпуса служил в артиллерии, участвовал в Крымской кампании. В отставку вышел в 1863-м в чине поручика. Поселившись в имении жены в Вологодской губернии, занимался, как бы сейчас сказали, многими видами бизнеса – от конского завода до производства молока, масла и сыров, и во сем преуспел. Во всяком случае, семейных средств оказалось достаточно, чтобы вложить их ни много ни мало – в открытие первого в России частного патронного завода.
К сожалению, мы не знаем, какой именно административный ресурс (без коего такие решения не принимаются) при этом был задействован. Зато достоверно известно, что одним из двух компаньонов Гилленшмидта был еще один обрусевший швед – полковник артиллерии Гуго Иванович Стандершельд, ранее возглавлявший Ижевский оружейный завод. Один из родственников последнего, Карл Карлович, был начальником, а в 1863 – 1870 годах коммерческим управляющим Тульским оружейным заводом. Сама идея такого управления оказалась неудачной, в 1870-м завод был возвращён в подчинение казны, но К.К. Стандершельд пошел на повышение в Петербург, в Главное артиллерийское управление. Он-то, скорее всего, и замолвил кому надо словечко в тихих кабинетах просторного здания на Литейном проспекте, занимаемого артиллерийским ведомством с момента постройки в 1808-м и по сей день. Так или иначе, но уже летом 1880 года на участке земли площадью в 15 десятин на окраине Чулковской слободы, по Веневской дороге, началось строительство завода, рассчитанного на выпуск 30 миллионов патронов в год. Уже в октябре 1880-го на предприятии началась установка оборудования, и здесь на сцену вышла Ее Величество Трансмиссия, с которой мы начали наш рассказ.
В те времена, когда электричество делало в промышленности первые шаги, основой почти любой фабрики была паровая машина. На крупных заводах их было несколько. Паровая машина приводила во вращение длинные валы, располагавшиеся обычно под потолком цеха. На валы были насажены шкивы, которые соединялись ременными передачами с похожими шкивами, установленными на станках. Вся эта система ремней, валов, подшипников и прочих вспомогательных частей называлась трансмиссиями – это слово обычно употреблялось во множественном числе. Приводные ремни мало напоминали нынешние. Делались они из очень толстой, прочной кожи – сегодня из такой изготавливаются, например, конские сёдла. Пожалуй, единственное, что немного о них напоминает – приводной ремень от бабушкиной швейной машинки «Зингер» или «Подольск», но там похожа только сама кожа ремня, а не форма или размеры. Настоящий фабричный ремень мог достигать в длину восьми метров и более, его приходилось сращивать или сшивать из нескольких частей. Сегодня такая конструкция выглядит примитивной: шумная, опасная, большие механические потери… но в те времена выбирать не приходилось – не было еще компактных и мощных электромоторов. Ослабший ремень можно было легко подтянуть или поменять, но работа в таком цеху требовала особой осторожности. Именно по этой причине рабочие-мужчины коротко стриглись или работали в головных уборах, а женщины носили косынки, туго стянутые сзади на шее: затянет волосы под ремень – мало не покажется.
Старые станки отличало одно свойство, которые сегодня утрачено, видимо, навсегда: они были очень живучими. Восстанавливать их можно было, кажется, вечно. Прекрасная сталь, простая конструкция, узлы и детали, спроектированные с учетом простоты и легкости ремонта… Особенно это касалось немецких станков. Многие из них дожили до 1980-х и отправились в лом уже в новое время. Впрочем, не все: некоторые были выкуплены ушлыми частниками и заняли места – какие-то в музейных экспозициях, а какие-то и на производстве. Именно такой станок германской фирмы «Fritz Werner», основанной в далеком 1819-м, увековечен на памятнике возле проходных патронного завода.
Искусство, как водится, не отставало от жизни. Под звуки приводных ремней в литературе 1920-х протекало множество фабрично-заводских романов. По этому поводу сохранилась весьма едкая пародия на жанр святочного рассказа, который в ранней советской литературе переродился в рассказ производственный:
«Приводные ремни шелестели.
Огромные машины мерно стучали мягкими частями, будто говоря: сегодня сочельник, сегодня ёлка…
— Никаких ёлок! — воскликнул Егор, вешая недоеденную колбасу на шестерёнку.
— Никаких ёлок! — покорно стучали машины. — Никаких ельников!
В эту минуту вошла в помещение уборщица Дуня.
— Здравствуйте, — сказала она здоровым, в противовес аристократии, голосом, вешая свою косынку на шестерёнку.
— Не оброните колбасу! — сказал Егор мужественным голосом.
— Что значит мне ваша колбаса, — сказала Дуня, — когда производство повысилось на тридцать процентов?
— На тридцать процентов? — воскликнул Егор в один голос.
— Да, — просто сказала Дуня. Их руки сблизились.
А вдали где-то шелестели приводные сыромятные ремни».
Но смех смехом, а ведь под шелест ремней на заводах выросло не одно поколение. Многие начинали работать на заводе (старые рабочие всегда говорили «в заводе») с подросткового возраста. Поступали в цех учениками, потом сдавали экзамены, получали разряд и долгие годы до пенсии трудились в одном и том же цеху, иной раз и за одним и тем же станком. Куда там системе пожизненного найма, которой Япония так хвалилась в 1980-х! В рабочем коллективе все просто: там сразу видно, кто чего стоит, кто работает руками, а кто все больше болтать горазд. Последние в цехах обычно не задерживались – уходили искать более теплые места и непыльную работёнку. Зато оставшиеся с годами оттачивали свои навыки, доводя их до совершенства. Спрос на квалифицированных рабочих всегда был велик. Хороший станочник или слесарь-инструментальщик в свое время получал гораздо больше инженера. Мне довелось видеть, как работают металлисты старой, ещё той, заводской выучки. Никакой торопливости, ни одного лишнего движения, весь нужный инструмент всегда под руками. Кажется, ерунда, мол, и я так могу – а умом понимаешь, что за этой лёгкостью годы и годы нелегкой учебы и трудной работы. Кстати, еще в 1960-е советских школьников и студентов младших курсов вполне серьёзно учили работе на металлорежущих станках, с выдачей свидетельства и присвоением разряда. Останешься без инженерной должности – пойдешь станочником в цех, там рабочие руки нужны всегда, без куска хлеба тебя родное государство не оставит.
От трансмиссий стали отказываться только в 1930-х, переделывая старые станки под электромоторы. Однако иногда история повторяется. После начала Великой Отечественной основное оборудование Тульского оружейного завода, большую часть рабочих и инженеров успели эвакуировать на Урал, в Медногорск. Когда в конце 1941-го немцев отогнали от Тулы, кто-то вспомнил, что старые станки, которые до войны не успели сдать на металлолом, тихонько ржавеют на заводском дворе. Оборудование, помнившее ещё царя-батюшку, но вполне работоспособное, вернули на место. Так в цехах снова появились трансмиссии. Проработали они вместе со старинными станками до второй половины 1940-х и внесли свой вклад в Победу, чтобы потом исчезнуть – теперь уже навсегда.
Сердце завода, паровая машина, имела и ещё одну важную часть – гудок. Пока достоверно неизвестно, на каких именно тульских заводах они были, но уж на патронном заводе гудок был наверняка, тем более что рабочие обитали неподалёку – в той же Чулковской слободе. Обыкновенно давали не менее двух гудков: один немного заранее, чтобы человек успел вовремя выйти из дому, и второй перед самым началом смены: поторапливайтесь, мол. На проходной рабочие и служащие доставали из карманов круглые бирки с отверстием и пробитым номером – табельные жетоны, которые служили одновременно пропуском и средством учета рабочего времени. Началась смена – всё, пожалте ваши жетоны в особую корзинку, за опоздание заплатите штраф. Перед Великой Отечественной вместо штрафов ввели исправительные работы с удержанием части заработка в доход государства. За многократные нарушения можно было и в лагерь загреметь – зато и относились к дисциплине не в пример ответственнее, чем сегодня.
Фабричные гудки стали замолкать, видимо, в эпоху Хрущёва, хотя один старый инженер, объездивший по делам оборонной промышленности весь Союз, уверял меня, что в одном городке на Урале слышал гудок еще в 1970-х. Примерно в эти же времена память о гудках увековечили в песне, которую я хорошо помню с детства:
Теперь умолкли поезда,
И не кричат автомобили,
И, между прочим, навсегда
Гудок фабричный отменили.
Такая тишь над городком,
Таким покоем дышат дали,
А мы не время с тем гудком,
Мы с ним судьбу свою сверяли.
Ты это в памяти храни,
Как вместе с ним мы отмечали
И наши праздничные дни,
И наши общие печали.
Он звал меня издалека,
Когда порой бывало туго.
И голос этого гудка
Я узнавал, как голос друга.
Как будто где-то там вдали
Пылают грозные пожары,
И у печей, что мы зажгли,
Встают другие сталевары.
И в приоткрытое окно
К нам тишина приходит снова…
А все же жаль, что я давно
Гудка не слышал заводского.