Чёрная магия Черноземья

А.С. Панин

Русский провинциальный некрополь, совмещающий в себе магометанские, иудейские, а прежде всего православные кладбища губернских и уездных городов в своих основных чертах сформировался до Октября 1917. После этого исторического рубежа, как для живых, так и для мёртвых началась новая эпоха  и в Советской стране погребали не считаясь с вероисповеданием покойного.

Однако утверждение о принципиальном изменении кладбищ утерявших свою конфессиональную и сословную специфику не вполне соответствует действительности. Вполне очевидно, что характер погребения и в советское время зависел от статуса погребаемого. В Москве статус элитных сохраняли такие кладбища как Ваганьковское или Новодевичье, где многие надгробные памятники выполнены известными советскими скульпторами.

Менее понятно как могли обнаруживать себя религиозные убеждения покойного, если даже памятник над его прахом мог определяться решением местного партактива, или и вовсе оказывался заимствованным с бесхозной могилки какого-нибудь классово чуждого купца или служителя культа.

Тем не менее, по всей видимости, кладбище и в стране воинствующего атеизма сохраняло статус религиозного или сакрального объекта. Или точнее оно сохраняло такой статус в глазах большинства рядовых советских граждан, несмотря на внешнюю утрату признаков земли  «освящённой».

В 1940-е годы уполномоченными по делам Русской Православной церкви отмечалось, что испытывая «потребность в религиозных обрядах» верующие Тульской области  «когда их от церкви разгоняли» шли «на кладбище и в поле». В 1950 году на Всехсвятском кладбище города Тулы для богослужения использовалась могила «святого предсказателя» старца Сергия, где на крест «монашки» наклеили «распятие Христа» и «подвесили лампадку». А «верующие приходят на могилу, ставят свечи, кладут хлеб, творог, яйца и т.д.». Таким же почитанием пользовалась и могилка блаженного Иоанна Тульского. Последнее захоронение осталось  местом поклонения православных верующих и в постсоветской России, несмотря на то, что мощи Христа ради юродивого Иоанна теперь находятся не в могиле, а в раке Успенского собора бывшего Успенского женского монастыря Тулы.

И после распада Советского Союза отношение к кладбищу как к месту особенному, таинственному и чудесному во многом сохраняется. Однако в постсоветской России Всехсвятское кладбище стало привлекать не только православных христиан. По мере ослабления гонений на религию и легализацию Русской Православной церкви в общество вернулся интерес и к альтернативным учениям и верованиям. Интересно, что уже в 90-е годы в тульской прессе наряду с объявлениями об открытии новых православных храмов стала появляться реклама всевозможных оккультных практик от экстрасенсорики до хиромантии.

В конечном итоге вера в возможность напрямую взаимодействовать со сверхъестественным наложила неизгладимый отпечаток на общественное сознание и оставила материальный след на территории Всехсвятского кладбища. В течение последних двух десятков лет здесь периодически обнаруживаются остатки различных  ритуальных практик и магических обрядов в виде перевёрнутых пентаграмм на надгробиях типа «часовня», фигурок утыканных иголками на надгробиях типа «саркофаг», а также следы вульгаризированной «Чёрной мессы», несколько раз проводимой на семейном участке торговца из Калужской губернии.

Так в частности деформированная пластмассовая фигурка с чётко читаемым мужским именем и первоначально дополненная церковной свечой, по всей видимости, использовалась в магическом ритуале. То же самое можно сказать о церковной свече, зажигавшейся с двух сторон после закрепления на фрагментированном чугунном кресте.

Попытавшись реконструировать обряды можно прийти к выводу, что в данном случае мы имеем дело с гомеопатической (или иначе  – имитативной) магией по терминологии сэра Джеймса Фрэзера (Sir James George Frazer, 1854—1941). В основу такой ритуальной практики положенпринцип подобия и сходства, «подобное производит подобное».

В соответствии с терминологией советской религиоведческой науки, уделявшей внимание целевому назначению ритуальных практик, мы имеем дело  с вредоносной магией в сочетании с любовной.

С точки зрения Православной церкви любые оккультные практики означают сознательное взаимодействие с персонализированным злым началом или иначе – бесами.

Всё вышесказанное, прежде всего, относится к использованию фигурок («злых кукол»), которые в ходе обряда уподобляются реальному человеку, в результате чего действие, направленное на такое подобие должно отразиться непосредственно на объекте магического ритуала.

Использование свечи поджигаемой с двух сторон возможно в самых разных по целевому назначению магических действиях. Но любовная магия одна из наиболее часто практикуемых сегодня,а аналог предполагаемому действию  можно видеть в «англосаксонском обряде» возвращения утерянной любви: чтобы вернуть изменившего возлюбленного, надо зажечь свечу, с двух сторон воткнуть в нее иглы (так, чтобы они прокололи фитиль) и произнести соответствующее заклинание.

В точности реконструировать мотивы и цели организаторов магических ритуалов, по-видимому, невозможно без непосредственного опроса участников в момент обряда. Однако в соответствии с положениями британской функциональной антропологии всевозможные ритуальные практикисами по себе –  лишь различные стратегии достижения универсальных социальных целей. Так БрониславМалиновский (BronisławKasperMalinowski, 1884—1942) — британский антрополог польского происхождения, полагал, что наблюдая отдельные практики отдельного общества можно понять «универсальную мотивацию» присущую всем обществам. Прибегая к магии, человек стремится к вполне прозаическим вещам – любви, мести, материальному благополучию – только в достижении этих «присущих всем обществам» целям он использует, к примеру, не связи и знакомства, но связь с потусторонним и знакомство с оккультной литературой. Как говорил ещё английский писатель и религиозный мыслитель Гилберт Кит Честертон (Gilbert Keith Chesterton, 1874 —1936) «какой-то порыв, может быть отчаянный, толкает человека, ищущего пользы, к тёмным силам зла…».

В независимости от мотивов толкающих человека « к тёмным силам зла» в данном случае для нас важнее, что разного рода магические обряды совершаются на территории Всехсвятского некрополя. Это позволяет нам сделать вполне определённый вывод.

В момент формирования русского провинциального некрополя надгробный памятник кроме прочего выступал вполне очевидным маркером вероисповедания покойного. Так, по учению Православной церкви, крест ставится в ногах усопшего христианина, прежде всего для того, чтобы поднимаясь в день Страшного суда из гроба, честный православный мог сразу засвидетельствовать свою веру, перекрестившись на крест. Как уже отмечалось выше, хотя и в советское время крест часто служит намогильным памятником прямую связь между христианским символом и вероисповеданием покойного всё-таки провести нельзя.

Тем не менее, мы можем с полным правом говорить о сохраняющемся до сих пор в обществе традиционном отношении к кладбищу как месту сакральному, месту, где грань между «тем» и «этим» миром наиболее тонка и проницаема.

Конечно, оставаясь в основе мифологическим или магическим, массовое сознание сегодня переживает и неизбежные трансформации. Однако считать ли обращение к магическим практикам в одном из крупных городов Центрального Черноземья  признаком прогресса или регресса общества  – тема отдельного исследования.